# Долина сухих костей

Присцилла Роял

Присцилла Роял


Долина сухих костей


Рука Господня была на мне, и повела меня дух Господень, и поставила меня среди долины, полной костей, и провела меня кругом по ним; и вот, их было очень много в открытой долине; и, вот, они были очень сухими. И он сказал мне: сын человеческий, могут ли эти кости жить? И я ответил: Господи Боже, Ты знаешь.


- Иезекииль 37: 1–3 (версия короля Якова)


Первая глава.


Послеполуденная жара сильно ударила по настоятельнице Элеоноре. Пот струился по ее позвоночнику, заставляя ее чесаться, как будто под ее одеждой застряло какое-то наглое ползучее существо. Теперь ее рука онемела от того, что она держала посох.


Конечно, группе королевы Эдуарда не потребуется так много времени, чтобы войти в ворота монастыря. Их посыльный прибыл сразу после последнего Офиса. Не пора ли колоколам объявить следующее?


Рядом с ней приор Эндрю перенес свой вес на другую ногу.


Ее взгляд поймал его короткую гримасу. — Тебя беспокоит твоя нога?


— Это не что иное, как мужское нетерпение быть занятым, миледи. Я не привык так долго стоять на месте».


Она кивнула в ответ, зная, что он солгал, но позволив ему сохранить свою гордость. Ее настоятель был хорошим человеком. Его попытка обмана была достаточно невинной.


«Королева Элеонора чтит монастырь Тиндаль, предлагая ей остановиться здесь во время своего паломнического пути». Настоятель сложил руки в молитвенном жесте. Белизна его костяшек выдавала боль, которую он страдал.


«Мы с большой радостью приняли известие о ее благосклонности». Элеонора предпочла ответить так, как будто этот визит был неизбежен, хотя она знала, что существует вероятность того, что это событие никогда не произойдет. Даже если бы это было так, у жены Эдварда могли быть какие-то тревожные причины для прихода сюда. Честь никогда не доставалась даром. Поскольку настоятельница не могла придумать причин, по которым Тиндаль уже мог заслужить дар, она пришла к выводу, что любая цена должна быть уплачена в будущем.


Крик послушника, стоявшего у открытых ворот, прервал ее тревоги, прежде чем они стали более весомыми.


Огромные облака желтовато-коричневой пыли вздымались над серыми камнями стен монастыря. Ржание лошадей и грохот телег на разбитой дороге с запада были безошибочны.


Наконец-то, подумала Элинор и крепче сжала посох. Ее рука соскользнула, и она чуть не выронила посох.


Это не было хорошим предзнаменованием. Она стиснула зубы, и ее сердце забилось от страха. Затем она посмотрела на собравшихся поблизости. Судя по их выражениям, она подозревала, что опасения исходили только от нее.


Стоявшая слева от нее сестра Руфь была раскрасневшейся и вспотевшей от жары, а ее квадратное лицо выражало особенно блаженное выражение. Такой благоговейный взгляд был бы благосклонно встречен теми, кто привык к обычаям королевского двора. Хотя младшая настоятельница часто испытывала терпение Элеоноры, женщина была гораздо более способна, чем она, выражать искреннюю лесть, умение, которое иногда позволяло настоятельнице избегать попыток ее собственного, менее убедительного выступления.


Рядом с младшей настоятельницей стояла сестра Кристина, лазарет уважаемой больницы Тиндала. Монахиня молитвенно склонила голову, что было искренним и мудрым жестом, поскольку ее слабые глаза часто заставляли ее казаться не обращающей внимания ни на что вокруг. Даже люди высокого светского ранга, которые в противном случае могли бы потребовать пристального внимания, никогда не осмелились бы найти оскорбление в такой блестящей вере.


— Посланники прибыли, — сказала Элеонора. С мрачной решимостью она пыталась подражать спокойствию окружающих.


Монахиня затихла в предвкушении.


«Их сопровождает большая вооруженная охрана». Приор Эндрю прикрыл глаза и уставился на облака пыли.


«Будем надеяться, что их не слишком много, чтобы их можно было разместить». Настоятельница взглянула на его напряженное лицо и надеялась, что она найдет причину, чтобы освободить его от дальнейшего обслуживания. Во время этого очень долгого ожидания все они страдали от гнетущей летней жары. Когда ритуальные знаки внимания были закончены, Элеонора планировала распустить большинство, чтобы они могли найти убежище в относительной прохладе зданий монастыря.


— Я подготовилась к такой вероятности, — прошипела сестра Рут.


— Я и не сомневалась, что ты был, — ответила Элеонора. Какими бы недостатками ни обладала ее младшая настоятельница, неспособность тщательно спланировать комфорт высокопоставленных гостей не входила в их число.


Настоятельница еще раз взглянула на своего приора и с сожалением пришла к выводу, что он должен остаться еще на некоторое время, чем остальные. Хотя она была беспрекословным лидером как монахов, так и монахинь в этом монастыре Фонтевраудин, присутствие мужской власти было ожидаемым и более обнадеживающим для тех, кто не принадлежал к Ордену.


Тем не менее, Элеонора несла исключительную ответственность за обеспечение гостеприимства, сбалансированного между монашеской простотой, соответствующей паломничеству, и комфортом, к которому привыкла жена короля. Кроме того, настоятельница должна была убедить этих придворных, что Тиндаль во всех отношениях готов принять королеву.


Элинор закрыла глаза и молилась, чтобы жена Эдварда поскорее забыла, что когда-либо упоминала об этом путешествии. Если Бог удовлетворит эту просьбу, настоятельница поклялась, что не будет возмущаться всеми напрасными усилиями, вложенными в планирование. По крайней мере, Тиндаль был бы готов к такой чести, если бы королева прибыла к воротам монастыря.


Первый из вооруженного эскорта въехал в ворота.


Элеонора прищурилась сквозь грязную дымку, желая увидеть человека, который, как она узнала, должен был возглавить отряд.


Хотя она никогда не встречала сэра Фулька, она знала, что он старший брат Краунера Ральфа, человека, которого она называла другом. Придворный был шерифом этого региона, но редко появлялся, предпочитая Винчестер любой земле, населенной мерцающими огнями, известными как трупные свечи, вонючими болотами и визжащими конюшнями.


Ральф заверил ее, что ей нечего опасаться Фулька, который так же жаждет покинуть Тиндаля, как и она хочет, чтобы он ушел. И у нее не было оснований полагать, что кто-то из членов этой партии поссорился с ее семьей или с этим отдаленным и незначительным монастырем.


Ее опасения уменьшились.


После долгого пути они наверняка будут достаточно благодарны за прохладительный напиток, приличную еду и отдых. Возможно, все они, как и она, окажутся заинтересованными в том, чтобы без промедления подтвердить, что потребности королевы будут удовлетворены здесь. Тогда они смогут быстро вернуться к придворным удобствам, а Элеонора сможет вернуться к сверке бухгалтерских ведомостей и оценке прибыли от шерсти монастырских овец.


Она подавила вздох надежды.


Всадники остановились, расступились, и подошел всадник. Наконец-то она встретится с сэром Фульком.


Украдкой вытирая вспотевшую руку о платье, Элеонора решительно сжала посох, придала лицу выражение безмятежного достоинства и напомнила себе, что Тиндаль может получить землю или какой-нибудь другой прекрасный подарок, если она умело справится с визитом королевы. .


Затем она узнала священника, едущего позади шерифа.


Всякая надежда на покой исчезла.


Глава вторая


Барон Отес был очень счастливым человеком.


Проезжая с шерифом через ворота монастыря Тиндал, он воздел глаза к небу и резким кивком поблагодарил Бога за удовлетворительный ответ на все его молитвы в этом путешествии. Отес был достаточно мудр, чтобы выразить благодарность, когда Он сделал то, о чем его просили, хотя Бог часто не исполнял его желания.


Единственной обидой барона сегодня была непрекращающаяся жара. По мере того, как он становился старше, он прибавлял в весе прямо пропорционально росту своего благосостояния. Теперь он больше страдал летом, и ему было трудно путешествовать в теплое время года. По этой причине он выбрал уравновешенных лошадей, достаточно больших, чтобы без проблем нести человека его роста в дальних поездках. Или так он всегда делал.


Отес посмотрел на этого конкретного зверя. Было ли это его воображение, или это существо бросило на него злобный взгляд сегодня утром, когда он подходил к лошади? Он покачал головой и пришел к выводу, что жара вывела его из равновесия. Ведь эти животные были неспособны к разуму и не могли предвидеть утомительной езды. В отличие от Адама и Евы, лошади никогда не ели яблока с Древа познания.


Внезапно ему пришла в голову ужасная мысль. Мог ли Адам накормить предка этого животного яблоком до того, как сам откусил запретный укус?


С гримасой Отес отбросил кощунственную мысль и сосредоточил свой разум на более практических вещах. Он также решил, что должен найти укрытие от этого солнца.


Это был долгий день, и он будет рад, когда неизбежные любезности закончатся. Пот лил ему глаза, а пальцы так распухли, что он с трудом удерживал поводья. Он боялся, что в этом далеком монастыре может не оказаться достаточно вкусного вина, чтобы смыть пыль с его горла. Потом он вспомнил, что настоятельница была дочерью барона, и стал увереннее. Женщина высокого происхождения никогда не потерпит некачественной или аскетической еды и питья.


Когда делегация приблизилась к большому скоплению монахов и монахинь, ожидавших почтить представителей королевы, Отес посмотрел на тех, кто представлял для него наибольший интерес. Он радостно улыбался, его настроение поднималось, и он все больше убеждался, что его планы увенчаются успехом.


Он был прав, когда потребовал, чтобы группа отложила вход на территорию монастыря, пока он не найдет время помолиться. Особенно после его недавних и самых щедрых пожертвований Церкви Бог не может не признать его благочестия. Однако небольшое напоминание о том, что он многим обязан барону, явно не пропало даром.


Хотя он знал ее отца, барона Адама из Винеторпа, эта настоятельница была моложе, чем он думал. Прежде чем Отес покинул двор, он узнал, что покойный король назначил ее на эту должность, потому что ее родственники были лояльны во время восстания де Монфор. Эта деталь означала, что ее единоверец выбрал ее не из-за какой-либо продемонстрированной компетентности.


Поскольку она с детства воспитывалась в монастыре Эймсбери, она также была наивна в мирских делах. Это, плюс ее молодость, означало, что ею можно было манипулировать даже с большей легкостью, чем он предполагал. О, до него дошли слухи о том, что она делала тут и там. Те, он обесценил. Любые предполагаемые достижения, несомненно, были делом рук какого-нибудь монаха от ее имени. В Ордене Фонтевро женщина могла носить титул лидера, но он знал, что ею должен руководить по крайней мере один мужчина.


Возможно, этот мужчина был ее приором, стоящим рядом с ней. В этом Бог вдвойне благословил Отеса, и он с нетерпением ждал момента, когда приор Эндрю увидит его. Возможно, Эндрю не сразу узнал бы барона, потому что они оба изменились за годы, прошедшие с их последней встречи. Настоятель стал таким же изможденным, как Отес растолстел, и все люди знали, какое физическое состояние свидетельствует о Его благосклонности. Барон был уверен в своем превосходстве в глазах Бога.


Пыль медленно оседала от топота стольких копыт. Отес провел рукой по лбу и с отвращением посмотрел на размазанную грязь. Затем он усмехнулся. Как он будет наслаждаться зрелищем того, как глаза Эндрю расширяются пропорционально страху, растущему в сердце несчастного приора. Этот момент стоил всей песчаной пыли, попавшей в пот барона.


Отес расправил ноющие плечи. После всей моей щедрости по отношению к церкви, сказал он себе, мне не придется просить, чтобы моя душа была дарована, кроме короткого мгновения в чистилище. Поскольку, по словам моего несчастного духовника, мне кажется, что кто-то должен заплатить цену за несправедливость. Этот настоятель презренный человек, которого можно бросить и забыть, и Эндрю, несомненно, заслужил страдания за то, что осмелился прожить так долго.


Отс поймал себя на том, что улыбается, глядя на спину сэра Фулка, шерифа.


Теперь был дурак, не настолько испорченный, чтобы преуспеть из-за страха, и не настолько честный, чтобы греться в теплом уважении других. Хотя Отес и узнал об этом человеке кое-что полезное, барон не нашел особой причины взимать плату за свои знания. До сих пор то, как мужчина дергался каждый раз, когда они встречались, как мышь перед кошкой, было достаточно хорошо. Вскоре ему, возможно, придется потребовать от сэра Фулька чего-то большего. Другие всегда хорошо платили за молчание барона, и он гордился тем, что получал полную цену за секреты. Ни один человек никогда не должен умирать, не собрав все, что ему причитается.


Натянув поводья, Отес застонал от нарастающего дискомфорта и поерзал в седле, чтобы расслабить спину. При этом он увидел Кенарда, идущего рядом с леди Авелиной.


В этот момент слуга тоже поднял голову. Он встретил взгляд барона дерзким взглядом.


Отес отвернулся так быстро, что у него заболела шея. Один только вид этого человека с полуприкрытыми глазами, как у злобного ястреба, всегда вызывал у него беспокойство. Почему леди Авелина держала его у себя на службе? Мужчина был нем. Возможно, он зарабатывал на жизнь, шпионя за ее неосторожным сыном Саймоном.


Отес вздрогнул. Не скрывался ли Кенард прошлой ночью, когда барон прошептал несколько слов Саймону на ухо, и молодой человек чуть не обмочился от ужаса? Барон предположил, что нет. Он всегда старался избегать свидетелей своей тактики.


В любом случае, он нашел слугу отвратительным и решил, что этому человеку нужно напомнить о его звании. Отес решил снова встретиться взглядом с мужчиной, а затем плюнул в сторону Кенарда. Существо не посмеет ответить на оскорбление.


Слуга повернулся спиной и зашагал прочь.


Хотя этот человек мог вызвать дискомфорт у Отеса, он знал, что Кенард может быть наказан, если барон решит пожаловаться на какое-то реальное или воображаемое оскорбление. Настоящую тревогу Отеса вызывал еще один член этой группы: священник, отец Элидук. Хотя его голос был таким же мягким, как ткань его черной мантии, само его присутствие в комнате заставляло людей покрываться потом, как будто они страдали от смертельной лихорадки.


Отеса совсем не обрадовало, что именно этот церковник стал членом отряда, отправленного в Тиндаль. Священник мог быть обязательной частью группы, поскольку королева провозгласила свое путешествие паломничеством, но Элидук не был представителем Бога, которого хотел Отес. Этот человек был единственным человеком, который пока не должен был узнать о намерениях Отеса здесь, а у жреца была прекрасная репутация выведывающего секреты, умение, которое, по признанию барона, вполне могло сравниться с его собственным.


«Лисиц могут перехитрить умные гончие», — напомнил он себе, полагая, что его сообразительность наверняка на высоте. Бог также показывал слишком много знаков Своей благосклонности. Не могло быть ничего, кроме триумфа дела Отеса.


Выдохнув с облегчением, он заставил себя улыбнуться. Шериф разговаривал с настоятельницей. Вскоре он смог избежать этой жары и откинуться на спинку стула с кубком прохладного вина, чтобы подкрепиться. Он вздохнул с удовольствием при одной этой мысли.


Его лошадь фыркнула, словно соглашаясь с его мнением.


В третьей главе


Это путешествие длилось слишком долго для леди Авелины. С каждым днем ее усталость росла до такой степени, что теперь все ее кости пульсировали. Закрыв глаза, она отказывалась останавливаться на том неприятном факте, что для возвращения в суд надо снова пройти дорогу. Хотя постоялые дворы были тщательно выбраны из-за хорошей еды и приличного жилья, матрацы были колючими, хотя и набитыми свежей соломой, и она слишком часто страдала от укусов блох. Очевидно, никто из этих трактирщиков никогда не слышал об использовании лаванды.


Она открыла глаза и осмотрела территорию монастыря. Справа она могла видеть изогнутые фруктовые деревья и пышные сады, все зеленые и усеянные яркими цветами, наводящими на мысль о сезонном изобилии. Слева от нее стояли гостевые помещения с конюшнями, а вдалеке доносился плеск мельницы.


— Скорее всего, здесь есть и рыбные пруды, — пробормотала она. — Как здесь мирно. Затем она задохнулась, когда острая боль пронзила ее грудь.


Кенард мгновенно оказался рядом с ней. Наклонив голову, он озабоченно наморщил лоб и указал сначала на ее лошадь, а затем на свою руку.


Поморщившись, она кивнула и протянула руку.


Сняв любовницу с кобылы, мужчина отступил и стал ждать дальнейших указаний.


Какой бы усталой ни была Авелина, она была слишком горда, чтобы опереться на его руку, как ей этого хотелось. Вместо этого она легонько положила руку на свою мокрую кобылу, с облегчением отметив, что Кенард не уходит.


— Спасибо, — сказала она ему нежным тоном. Некоторые хихикали, скрывая свои руки, что эта служанка может сослужить ей слишком хорошую службу. Особенно в последнее время она была благодарна за его нежное внимание и не заботилась о том, чтобы другие уделяли ему больше внимания, чем следовало бы.


Хотя она всегда была сильной женщиной, она начала страдать от глубокой усталости. Это истощение, заключила она, должно быть связано с необычно теплым летом. Что это могло быть как-то связано с поведением ее сына Саймона, молодого человека, подошедшего сейчас, она твердо отбросила эту мысль.


С раздражением мальчика, прерванного игрой из-за зова матери, он на ходу пинал землю. Пыль кружилась в ее направлении.


Она чихнула.


"Ты болен?" Выражение лица Саймона представляло собой смесь юношеского нетерпения по поводу поведения родителей и детского страха, что его мать нездорова.


Она покачала головой, чтобы заверить его, что она достаточно здорова, затем повернулась, чтобы еще раз взглянуть на территорию монастыря. Выражение ее лица стало задумчивым. «Когда я решу вопрос о ваших землях и титуле, Бог может улыбнуться мне, если я уединюсь в этом месте».


Саймон пожал плечами.


Горячая злоба на это капризное равнодушие вспыхнула в ее сердце, как искры в сухой траве, и она с такой силой сжала руку сына, что он вздрогнул. «Неблагодарный мальчик! Тебя это так мало волнует, что я отказался от всякого комфорта ради себя и посвятил свою жизнь содействию твоим интересам?


«Отпусти меня, Мать». Его лицо покраснело от смущения, он тряс рукой, пока она не отпустила его. «С тем же успехом вы могли бы принять другого мужа, когда были еще достаточно молоды, чтобы размножаться, и получить мужскую защиту с помощью более мягкой постели».


"Как ты смеешь…"


"Позвольте мне закончить. Я знаю, как усердно вы трудились ради меня, и я должен быть вам благодарен, но вы никогда не сможете изменить то, как умер мой сир, и вы не сможете стереть память о его измене королевской власти.


«У нас новый король, сын мой, и теперь я служу его жене. Хотя она знает о моей женитьбе на твоем отце, она не выказывает страха, когда я о ней. Это доказывает, что у меня есть основания надеяться…


«Надежды вполне достаточно для женщин. Мужчина должен быть сильным и вершить свою судьбу. Тебе лучше найти кого-нибудь, кто одолжит мне денег на лошадь и доспехи. Тогда я мог бы завоевать прекрасную репутацию, участвуя в турнирах за границей. Король Эдуард скорее улыбнется мужчине, завоевавшему честь в бою, чем тому, кто ждет, пока женщина смягчит для него путь».


«Не будь так нетерпелив к удаче. Терпение и благоразумие — это не качества, которыми обладают только слабые. Они также являются добродетелями, весьма почитаемыми земными царями».


Его лоб сморщился от раздражения.


Когда Авелина посмотрела на своего единственного живого ребенка, ее взгляд стал нежным. Она погладила руку, которая только что стряхнула с себя ее прикосновение. Хотя ее сын, возможно, не любил ее и возмущался этим путешествием, на котором она настаивала, она была рада, что он признал, как усердно она работала, чтобы вернуть то, что его отец потерял из-за плохого суждения.


На этот раз Саймон терпел ее ласковый жест. «Мужчины с тонзурой или седыми бородами могут согласиться с вами. Король Эдуард молод, крестоносец, а не монах. Молодость быстротечна, — ответил он, понизив голос, чтобы добавить серьезности своей речи. «Поехав с тобой, я только задержался в своем стремлении доказать, что моя рука с мечом достойна земли и титула. Вы должны были оставить меня в суде. В одиночку я мог бы получить оружие, которое мне нужно, чтобы привлечь внимание короля-воина.


Его слова заставили ее вздрогнуть. «Хотя ты споришь с некоторыми достоинствами, сын мой, твои действия противоречат этим прекрасным словам. Если бы ты проявил больше сдержанности в своем языке и похотях, я мог бы оставить тебя, но ты умышленно проигнорировал мои предупреждения. Переманивание добровольных служанок может быть одним из способов. Попытка затащить в свою постель знатную девственницу — совсем другое дело.


Он фыркнул. «Так она рассказывает сказку! Ей не терпелось соблазнить меня. К своему стыду, я ослабел. Она тут же сделала вид, что протестует. Похотливое существо, она знала, что сопротивление воспламенит желание мужчины без всякой надежды на сдерживание.


«Ее мать сказала, что она кричала и пыталась убежать».


— Ты принимаешь ее слова выше моих, как поступили бы все женщины.


Утомленная бессмысленным спором, Авелина покачала головой. «Хотя я могу признаться в слабости моего пола, знай, что отцы тоже часто верят своим дочерям. По крайней мере, они могут мстить, когда дочь жестоко избивают за то, что она пытается защитить свое целомудрие». Она зажмурила глаза с возрастающей усталостью. «Независимо от того, понимаете ли вы последствия своих действий, — продолжала она со вздохом, — я знала, что будет лучше удалить вас из суда на некоторое время, и могу только молиться, чтобы мать девушки сумела замять дело к тому времени, когда мы вернемся. ».


Рот Саймона надулся.


Авелина отвела взгляд от сына, снова наслаждаясь красотой земель Тиндаля и вдыхая мягкий аромат цветов с яркими лепестками и спелых фруктов. Если бы она повернулась спиной к мирским делам и раскаялась в своих многочисленных грехах в таком месте, как это, она могла бы обрести покой, которым она редко была благословлена.


Может быть, ей следует позволить Саймону идти своим путем, как он и требовал. Поступив так, она могла бы, наконец, освободиться от горечи в сердце, вызванной крахом семьи. Как легко был завоеван престиж, подумала она, и как быстро потерян. На мгновение она представила себе спокойствие служения Богу.


Сомнение начало грызть спокойствие. Если бы она дала клятвы, а Саймон потерпел неудачу в своих планах, потеряв еще больше милости короля, смогла бы она игнорировать крики мальчика, которого она носила с болью и радостью? Останется ли она на коленях, глухая к своему сыну, воздев руки к Небесам? Она знала, что отбросит все надежды на Небеса и бросится на сторону мальчика.


"Мама."


Тон молодого человека был таким холодным, что ее сердце сжалось от рваной боли. Прижав руку к груди, чтобы превратить боль в оцепенение, Авелина знала, что простит все его недостатки, если только он снова полюбит ее, как любил с горящими глазами.


Однако его прищуренные глаза были направлены не на нее. Он смотрел на другого, и его рот скривился в рычании. — Вы знаете, почему барона Отеса включили в нашу группу?


Выдохнув с облегчением, что она не была объектом презрения Саймона, она быстро ответила: «Я верю, что он пользуется благосклонностью короля».


— Какая жалость, — пробормотал молодой человек. "Я ненавижу его."


Прежде чем Авелина успела отреагировать на эти слова, появился брат-служанка, который взял ее кобылу, а другой отвел ее в комнату, которую она должна была занять во время визита.


Через мгновение Кенард оказался рядом с ней.


Саймон ушел.


Опечаленная тем, что ее сын так и не подумал проявить к ней такую любезность, она взяла служанку за руку и кивнула в знак признательности. Усталость, ненадолго отложенная, теперь вернулась, и она поняла, что каждый ее шаг требовал силы воли.


Когда они повернулись к гостевым комнатам, Авелина не решалась взяться за дело и смотрела, как сэр Фульк разговаривает с крошечной женщиной, держащей в руке посох.


— Как молодо быть настоятельницей, — заметила она тихим голосом, — а манеры у нее такие серьезные. Можно заключить, что Бог наделил ее мудростью не по годам».


Кенард проследил за взглядом своей госпожи. Он торжественно кивнул.


Близкая к поражению в битве с истощением, Авелина закрыла глаза. Она быстро открыла их, чувствуя, что засыпает.


Кенард схватил ее за руку.


Дама повернулась, чтобы найти Саймона.


Он разговаривал с отцом Элидуком.


Возможно, добрый священник сумеет направить ее сына на более мудрый путь, подумала она, чего не смогли сделать все остальные. Во время путешествия мальчик часто искал компании отца Элидук, хотя Саймон никогда не выражал ничего, кроме формальной веры. Буквально на днях священник предположил ей, что этот визит к Тиндалю может благотворно сказаться на душе ее сына.


— Я буду молиться о чуде, — пробормотала она, слишком усталая, чтобы понять, что говорила вслух.


Удерживая ее крепче, Кенард кивнул.


Стремясь обрести покой, Авелина жестом показала брату, что готова следовать за ним. Слишком измученная, чтобы нести дополнительное бремя гордости, она тяжело училась на руке Кенарда.


Так дама и служанка молча и тяжелым шагом прошли в гостевые покои.


Глава четвертая


Венценосец и отшельник лежали нагими на берегу ручья, а изящно журчащая вода сверкала искрами на солнце. Мельница монастыря, обслуживаемая своим извилистым течением, находилась недалеко, и ритмичный стук большого деревянного колеса создавал глубокий контрапункт к более высокому журчанию текущей воды.


Беззастенчиво хмыкнув от удовольствия, Краунер Ральф потянулся, его тело было мокрым от недавнего купания в близлежащем пруду. — Я превратился в ящерицу, брат? он спросил.


Брат Томас, ныне более известный как отшельник Тиндаля, держал глаза закрытыми от слепящего солнца. — Ты, должно быть, мужчина, потому что я никогда не слышал, чтобы рептилия говорила. Хотя змей Эдема был достаточно красноречив, его потомки уже давно стали немыми».


Ральф перевернулся на другой бок и подпер голову рукой, изучая человека, которого считал другом, несмотря на различие их призваний. — Ты и сам совсем не изменился. Признаюсь, я не вижу в тебе никакой отшельнической натуры, хотя и монаха я никогда не видел.


Томас резко сел, схватил свою мантию и натянул ее через голову.


Протирая глаза, коронер поморщился. "Простите меня. Я не хотел обидеть. Гита должна часто напоминать мне, что мой тупой язык ранит больше, чем мой меч.


Морщина на лбу Томаса разгладилась, и он с ухмылкой повернулся к коронеру. «Гита жестока, раз раскрывая твою несчастливую тайну. Как вы выжили как солдат с такими плохими навыками? Была ли у тебя собака, чтобы укусить там, где твой меч не мог?


«Трупов было достаточно, чтобы доказать мою компетентность. Мне кажется, она имела в виду, что мой меч настолько притупился от использования, что не может разрезать ни бороду, которую ты отрастил, ни длину твоих волос. Сев, он почесал подмышку. «Те, кто в больнице, скучают по твоему нежному прикосновению к умирающему. Я должен был сказать это. Мои слова были плохо подобраны».


Монах поднял бровь. «Тогда ты был в монастыре? Я молюсь, чтобы никто не потревожил покой Тиндаля».


— Нет, если только мой дорогой брат не принес его.


— Сэр Фульк в Тиндале?


— Я думал, мальчик из гостиницы принес тебе новости вместе с едой и питьем?


«Он боится вторгаться, а то я пугаю его своим диким взглядом». Томас попытался провести рукой по своим каштановым волосам до плеч. Его пальцы запутались в клубках. — Я подозреваю, что он прячется, пока я не выйду из хижины, а потом ставит кувшин и корзину у двери и убегает.


Ральф от радости хлопнул ладонью по земле. «Возможно, мне нужно часто навещать вас, чтобы вы узнали все местные сказки!» Так же быстро выражение его лица помрачнело и стало торжественным. — Если только мое присутствие не оскорбляет тебя. Я не решался прийти раньше, прекрасно зная, что я нечестивец, а ты поклялся жизнью святого отца-пустынника.


— Все мы грешные создания, Ральф. Ты меньше, чем большинство». Монах бросил небольшой камешек в бегущий ручей. «Я ничем не отличаюсь от того, каким был, когда утешал больных в больнице. Что касается того, чтобы уподобиться отцу-пустыннику, могу поклясться, что никакая дикость меня не кормит. Скорее это Сигню из гостиницы, которая делает это для блага своей души. Я не более святой, чем ты, и не даю тебе повода избегать меня. Вид твоего лица здесь всегда приветствуется.


«Тогда я не понимаю, почему вы искали это уединенное место как убежище?»


«Разве Гита не советовала вам не выкапывать мотивы человека, когда не было совершено никакого преступления?»


Лицо коронера покраснело от смущения, прежде чем он понял, что Томас шутит. «У меня мало опыта общения с отшельниками. Когда я был солдатом, я встречал нескольких по дороге. Возможно, они оказали мне достойное гостеприимство, но когда я уходил от них утром, было видно, что я искренне радовался».


— Как вы заметили, ни один отшельник никогда не остается в полном одиночестве. По правде говоря, Краунер, мое пребывание здесь всегда должно было быть временным. Наша ведущая посоветовала мне искать большего уединения, если я хочу яснее слышать голос Бога. Кроме этих признаний, я больше ни в чем вам не признаюсь. Он улыбнулся, чтобы сдержать свои слова, затем обхватил руками колени и посмотрел в сторону Тиндаля. — Расскажите мне еще о странном визите вашего брата. Конечно, он не ищет монашеской жизни».


Ральф сплюнул. «Одна из немногих вещей, которые мы с ним разделяем, — это презрение к нашему среднему брату, который лоснится от жира после того, как поклялся бедствовать».


Скорее удивленный, чем оскорбленный этим замечанием, Томас закрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.


— Нет, наша новая королева упомянула, что может совершить паломничество в знак благодарности Богу за то, что он благополучно доставил ее и ее лорда домой, в Англию. Фульк, как здешний шериф, вызвался возглавить группу тех, кто должен подтвердить, что маршрут, стоимость проезда и размещение соответствуют королевским нуждам. Приорат Тиндаль находится в конце пути».


«Учитывая, что Норидж так близко, с прекрасным аббатством и более мягкими кроватями, я удивляюсь, что королева Элеонора решила остаться в нашем скромном монастыре».


— Самый вопрос моего брата. Я предположил, что известность сестры Анны и ее больница могли привлечь внимание нашего нового короля. Не будет неразумным заключить, что репутация настоятельницы Элеоноры в раскрытии убийств может заинтересовать королеву.


— Я уступаю вам первое. Что касается последнего, то королеву может обеспокоить то, что убийство и наша настоятельница так часто связаны между собой. Если бы я была женой короля Эдуарда, я бы не приветствовала с особой радостью любого, кто приводит Смерть в качестве своего постоянного спутника!


"Предоставленный. Приорат Тиндаль может быть не первым выбором королевы, если она когда-нибудь захочет удалиться от мира, а ваша настоятельница по-прежнему будет его лидером.


— Кажется более вероятным, что наша королева желает посетить больницу. Томас откинул голову назад, как будто его шея напряглась. «Построены ли новые гостевые помещения и конюшни? Они строились, когда я покинул территорию монастыря.


Ральф кивнул.


«Покои должны быть удобными, хотя и строгими. Хотя потребность в таком жилье есть, наша настоятельница не превратит этот монастырь в господский дом для придворных. Что касается предлагаемых блюд, то все, что приходит на кухню сестры Матильды, может превратить любую королеву в монахиню из Фонтевраудина.


Коронер покусывал кончик своего среднего пальца.


«И голоса нашего начинающего хора под управлением брата Иоанна привели бы в трепет одного из ангелов Божьих, не говоря уже о жене короля».


«Да».


«И зная, с какой страстью вы этого хотите, я уверен, что сэр Фульк, наконец, согласится присоединиться к вам и вместе стать монахами».


Ральф кивнул. Затем он понял, что только что сказал монах. Ужас побледнел на его лице.


«Прости мою шутку. Почему ты беспокоишься? Что-то отвлекло тебя». Томас колебался. — С дочерью все в порядке?


«Сибели процветает, и Гита приходит достаточно часто, чтобы побаловать ее, если моему ребенку будет не хватать внимания со стороны этого любящего отца или нежной служанки, которая за ней ухаживает».


Томас кивнул с облегчением. Хотя умершая жена Ральфа так и не завоевала сердца коронера, она подарила ему ребенка, которого он обожал. Монах был благодарен, что с малышкой не случилось никакой трагедии.


— Это визит Фулька. Схватив свою одежду, коронер с гневным нетерпением дернул ее. — Мне кажется, он планирует еще один брак для меня. Его голос был напряжен от ярости.


— Ты так настроен против этого? Наличие собственной матери может быть мудрым решением для вашей дочери. Как бы Гита ни любила ее, она обязательно выйдет замуж, родит собственных детей и будет меньше времени уделять Сибели. Медсестра тоже может выйти замуж. Она местная девушка, и, учитывая то, что вы ей платите, у нее должны быть парни, прихорашивающиеся, как петухи, у ее дверей.


«Сиськи сатаны!» Ральф схватил камень и швырнул его в ближайшее дерево. Кора оторвалась от ствола от силы удара.


Ожидая объяснений вспышке, Томас ничего не сказал.


— Однажды я выполнил приказ Фулька, — прорычал коронер. «Если я возьму другую жену, я женюсь, как захочу».


Глава пятая


Сэр Фульк ходил взад-вперед, как встревоженный лис, ищущий убежища от стаи гончих. Где были те братья-миряне, которые поклялись, что поставят лошадей в конюшню, а потом вернутся, чтобы отвести группу в гостевые помещения? Хотя мужчины однажды появились, чтобы служить леди Авелине, они давно исчезли.


Теперь, когда необходимые слова вежливости были сказаны, и толпа верующих, собравшихся, чтобы поприветствовать свиту королевы, была сказана и изящно поклонилась, Фульке не терпелось освободиться от этой компании придворных, ни один из которых ему не нравился. Он путешествовал слишком долго и чесался от пыли, прочно прилипшей к его липкой плоти. Сегодня жаркая поездка была сделана бесконечной, потому что барон Отс настоял на том, чтобы удалиться в кусты для продолжительной молитвы.


— Или, что более вероятно, облегчение его свинцового кишечника, — пробормотал он. Потирая шею, шериф вздрогнул. Вдобавок ко всему прочему, его кожа была обожжена солнцем.


Чтобы еще больше испортить себе настроение, у Фулька было предложение, которое он должен сделать своему младшему брату, разговор, которого он боялся. Из трех братьев Ральф был противоположностью, склонен сопротивляться любому разумному плану и обладал острым и непристойным языком. Шерифу хотелось как можно быстрее выполнить неприятное задание. Хотя дела королевы с Приоратом Тиндал могли быть мирно улажены в промежутке между Секстом и обедом, дискуссия с его младшим братом обещала отравить желудок Фулька на несколько дней.


Находясь во все большем отвращении к этому долгому ожиданию, он внимательно осмотрел территорию монастыря. Если миряне не вернутся в ближайшее время, он может поискать рыбные пруды, раздеться и прогуляться, чтобы охладить свое покрасневшее тело. По крайней мере, вид его обнаженного тела, плескавшегося вместе с ужином, мог заставить настоятеля или настоятельницу найти этих заблудших братьев-мирян. Он усмехнулся с дерзким удовольствием.


Затем он посмотрел на стены монастыря, покрытые темными пятнами упрямого мха, и потерял даже эту краткую радость. — В этом месте процветают только гниль и плесень, — пробормотал он своей вспотевшей лошади. «В эту жару пруды наверняка высохли, и вся рыба, должно быть, давно мертва».


Его глаза резали, голова болела, а сердце наполнялось ненавистью к этой мерзкой земле. Он ничего не потерял, оставив позади ядовитые туманы, нашествия кусачих насекомых, жестокие бури и вездесущую плесень. С детства он ненавидел болота и море. Его ночи часто были наполнены сладкими мечтами о побеге.


Глядя на землю под своими ногами, Фульк неохотно признал, что благодарен Ральфу за то, что он занял здесь позицию коронера. Пока его брат занимался всеми этими пустяковыми делами местного правосудия в этой заброшенной грязной яме, Фульк мог оставаться при дворе и продвигать семейные интересы. Ральф был не только терпим к зимней трясине Восточной Англии и густому летнему воздуху, но, похоже, ему это нравилось. В сердце Фулька проскользнула капелька признательности к этому наглому брату. Его так же быстро прогнали.


В конце концов, его грубый брат обладал меньшей тонкостью, меньшим тактом и гораздо лучше подходил для осмотра гниющих трупов и выслеживания беззаконников. Фульк мог носить титул шерифа, но его не заботили начисленные штрафы, если только деньги не поступали из его собственной казны или если кто-то, кроме одного из его вилленов, был убит или умер от несчастного случая. Зачем ему тратить свои таланты на эти дела, когда он может играть в сложные политические игры при королевском дворе и тем самым увеличивать семейные земли и богатство?


К сожалению, этот вопрос напомнил ему о деле, которое он должен обсудить с колючим Ральфом. Он протер глаза и застонал.


— Вы обеспокоены, милорд?


Обернувшись и увидев поблизости отца Элидука, Фульк проглотил проклятие. Парень заставил его побеспокоиться.


Человек в черном улыбнулся.


Может ли существо читать мысли? Фульк инстинктивно закрыл глаза, чтобы защитить свою душу. Может быть, этот человек вовсе не был священником, а скорее вассалом сатаны, а не Бога. На мгновение шериф понадеялся, что это так, и подумал, простит ли его Бог, если он задушит Элидук.


Левая бровь священника дернулась вверх.


Несмотря на жару, Фульк вздрогнул и быстро ответил: «Я думал только о том, как нам продолжить этот визит на благо нашей королевы». В тишине он молился о том, чтобы и слова, и тон были достаточно мягкими, чтобы предотвратить любые неудобные интерпретации.


Священник сложил руки и склонил голову.


Хотя жест был достаточно безобиден, у шерифа пересохло в горле. Он отвернулся. Что такого было в этом человеке, что заставило его бежать? Фульк встречал многих других священников, служивших могущественным церковным лордам, одетых в мягкие одежды и ездивших на прекрасных лошадях. Этот был другим. Что это было? Глубоко вдохнув, он понял, что, несмотря на жаркое путешествие, отец Элидук даже не вонял, как смертный человек.


«Ах!»


Вздрогнув, Фульк ахнул.


Элидук кивнул на что-то позади шерифа. — Молодой Саймон приближается. В его тоне звучало предостережение.


Разозлившись, что его застали врасплох, шериф понял, что его лицо покраснело. Уязвимость мужчины была недостатком, к которому Фульк презирал. В себе он презирал его еще больше. Обернувшись, он хмуро посмотрел на приближающегося юношу и рявкнул: «Что у тебя за проблема?»


— Моя мать просит у вас милости, милорды. Хрупкая женщина, она устала от долгого пути и умоляет отложить дело королевы до завтра.


Обычно снисходительный к нуждам нежных дочерей Евы, шериф нашел эту мольбу слишком сильной для своего хрупкого терпения и посмотрел на юношу, заставляя его дрожать.


Саймон сердито посмотрел в ответ.


Фульк стиснул зубы. Щенок предателя! Наверняка у королевы короля Эдуарда были и другие священники, дворяне и дамы, способные подтвердить надлежащее размещение на маршруте паломничества. Почему он был проклят руководить такой разношерстной и нелюбимой партией и почему королева Элеонора вообще решила остановиться в этом отдаленном монастыре, когда Норвич был достаточно близко? Он проглотил энергичную клятву.


Отец Элидук благосклонно улыбнулся молодому человеку. «Пожалуйста, завери свою мать, что мы подождем завтра. Я скоро приеду навестить ее для молитвы и буду просить Бога даровать ей спокойной ночи. Я уверен, что трапеза в монастыре также поможет восстановить ее силы».


Саймон с должным почтением кивнул на ответ священника и начал отворачиваться. Внезапно он остановился и плюнул на копыто лошади Фулька. Даже не взглянув на шерифа, он с высокомерным развязным видом направился к гостевым покоям.


Шериф потянулся за шпагой.


Священник положил руку ему на плечо. — Это Божья земля, сэр Фульк. Вспомни молодость Саймона и его обстоятельства. Прости, как Он требует». Даже если тон Элидук был мягок, в его словах была острая сталь. Затем он кивнул шерифу и последовал за сыном Авелины.


Вложив оружие обратно в ножны, Фульк попытался успокоиться, повторяя про себя, что Саймон может важничать сколько угодно. Ничто не могло изменить отсутствие авторитета у юного пса в мире, несмотря на все усилия его матери. Если бы не жалкое существование леди Авелины за счет тех приданых земель, которые она сохранила, у него не было бы даже еды, которую он мог бы положить в свой дерзкий рот, или одежды, чтобы прикрыть свою тощую наготу.


Саймону повезло, что семья его матери мудро поддерживала короля Генриха во время восстания де Монфор. После того, как отец юноши был убит на стороне графа в битве при Ившеме, король забрал все земли и титул, оставив Саймона ни с чем. Единственным наследством, перешедшим к мальчику, был позор бесчестного отца, проклятие Симона де Монфора в качестве крестного отца и имя этого предателя. Эта мысль почти заставила Фулька улыбнуться.


Эти факты значили для шерифа больше, чем любые требования христианской благотворительности. На этот раз он воздержался от удара юноши по голове плашмя за оскорбление плевка на его лошадь. Возможно, он не был бы таким милосердным, если бы Саймон снова осмелился бросить ему вызов.


Голоса прервали мысли Фулька, и он поднял взгляд.


Два брата-мирянина подошли к нему.


— Наконец-то вы пришли, — сказал Фульк, убедившись, что его раздражение заметно для приближающихся мужчин.


Более громкий голос стал более требовательным.


Миряне резко изменили направление и направились к барону Отесу.


Пока барон звал на помощь, его слуга лихорадочно жестикулировал в сторону лошади. Жалкий зверь выглядел так, словно его ноги были готовы подогнуться.


Понимающе кивнув, миряне с нарочитой осторожностью высадили Отеса из седла. Вскоре ноги вельможи твердо стояли на божьей земле.


Лошадь огрызнулась на своего бывшего наездника. Жест был безразличным и не попал в цель на фут.


Отес отпрыгнул с впечатляющим рвением.


Если бы Фульк не был так раздражен, он, возможно, рассмеялся бы. «Животное должно было его укусить», — возмущался он. «И если бы Бог был милостив, рана загноилась бы. Тогда сатана мог составить свою компанию, а лошадь — мое благословение».


Словно подслушав Фулька, барон поднял взгляд, поймал взгляд шерифа и уставился на него, как ястреб, парящий над мышью.


Фульк заставил себя повернуться и сосредоточиться на отвратительном мху, покрывающем стены монастыря позади него. Его сердце наполнилось горечью. Почему дьяволу не удалось завладеть злой душой барона? Или Бог виноват в этой задержке?


Он посмотрел в небо и прошипел: «Как Ты можешь позволить этому человеку жить? Было бы несправедливо, если бы одну из его жертв повесили за то, что она отомстила за преступления барона.


Затем ужас поразил его лихорадкой. Перекрестившись, он подумал, есть ли зловещий смысл во взгляде барона. Возможно, этот человек решил, что теперь настала очередь Фулька для разрушения.


Гнев по поводу прибыльного использования бароном вымогательства был быстро погашен водами раскаяния. Как хорошо знал Фульк, он сам виноват в том, что владеет секретом, который этот безжалостный человек может использовать против него.


Глава шестая


Элеонора была глубоко обеспокоена. Либо жара лишила ее рассудка, либо у нее действительно была причина так сильно биться.


Поняв, что задыхается от напряжения, она замедлила свой решительный бег по дороге к больнице и положила руку на грудь. Глубоко вдохнув горячий воздух, настоятельница велела своему сердцу биться тише. Затем она резко остановилась. Глядя на территорию монастыря, мерцали знакомые ориентиры.


Были ли ее глаза заколдованы или она вот-вот упадет в обморок? «Ты не будешь», — скомандовала она, и ее тело напряглось, как у солдата, получившего выговор.


Она сменила направление и свернула с тропы, пойдя более умеренным шагом к монашескому кладбищу. Посещение больных может быть неразумным, пока она не успокоится достаточно, чтобы думать больше об их потребностях, чем о своих собственных заботах. Только потому, что отец Элидук был неожиданным членом компании королевы, она не должна была чувствовать такого смятения.


Конечно, у нее были причины не доверять ему. Узнав, как он лгал об истинном характере своих визитов к брату Томасу, рассказывая жалкие рассказы об умирающих родственниках монаха, она пришла в ярость. Это было такое постыдное злоупотребление ее состраданием.


После этого она однажды видела священника и без малейшего беспокойства отослала его в путь. В тот день ее единственным чувством было безудержное ликование, когда она сказала Элидуку, что ее монах не может отправиться на этот раз, чтобы ухаживать за каким-то больным родственником. Брат Томас поклялся стать отшельником Тиндаля и подражать отцу-пустыннику, потому что тяжесть его грехов стала невыносимой. Сегодня приезд священника необъяснимо напугал ее.


Элеонора не была настолько наивной, чтобы думать, что она в конце концов прогнала его после его последнего визита, и не была она настолько глупой, чтобы заключить, что этот коварный человек был менее искусным в хитрых уловках, чем она. Она не должна быть шокирована тем, что он вернулся к Тиндалю. Вместо этого она должна спросить у королевы о значении его включения в число этих посланников. Возможно, влияние священника было более обширным, чем она предполагала. Если это распространяется на нового короля и его супругу, и она, и ее семья должны быть осторожны.


Пробираясь сквозь спутанные травы, Элеонора вспомнила, что не только она была шокирована, когда прибыли посланники королевы. Приор Эндрю отшатнулся назад, когда члены отряда спешились, чтобы поприветствовать монаха Тиндаля, и даже вскрикнул.


Хотя он утверждал, что ступил неловко, Элеонора заметила, что его глаза выпучены, а лицо побледнело, как будто он видел самого Сатану. Человек, который сражался в Ившеме и пережил почти смертельное ранение, не стал бы так реагировать на легкое растяжение лодыжки. Причина должна быть глубже. Террор казался вероятным.


Если мужские секреты не представляли угрозы для ее монастыря, Элеонора была склонна предоставлять их на уши исповедникам. Эндрю может объяснить позже и наедине. Она сомневалась в этом и подозревала, что причина его лжи была больше, чем попытка скрыть боль от хромой ноги.


Была ли его реакция также вызвана встречей с отцом Элидуком, или она была вызвана чем-то другим? Знал ли приор Эндрю этого человека? Она попыталась вспомнить, встречался ли он со священником. Еще будучи монахом и привратником у ворот Тиндаля, он, вероятно, приветствовал Элидук. Странно, что настоятель никогда не говорил ей об этом.


Пока она размышляла, произошел один случай, который показался ей необычным. Когда отец Элидук пришел сообщить брату Томасу, что его отец умер, как раз перед поездкой в Эймсбери два года назад, Элеонора предложила ему гостеприимство в квартире приора Эндрю. Элидук быстро отказался, заявив, что другое обязательство требует от него покинуть Тиндаль в тот же день. Поскольку час был поздний, а другое жилье находилось далеко, его оправдание показалось ей странным. Возможно, он сказал правду. Элеонора считала, что скорее всего он солгал.


Ей было бы мудро подумать, знали ли эти двое мужчин друг друга и имели ли они основания хранить свое знакомство в тайне. Размышляя об этом, она испугалась, что, возможно, сегодня ей, возможно, придется искать правду за внешне простой ложью приора Эндрю.


— Да помилует меня Бог, — пробормотала Элинор, когда ее осенила пугающая мысль. «Конечно, хороший приор не является еще одним шпионом в моем монастыре».


Теперь она подошла к низкой каменной ограде кладбища. Прежде чем войти, Элеонора отбросила свои новые заботы о лояльности приоров и мирских планах священников. Это были временные дела, и она должна была соблюдать обет, данный во благо ее бессмертной души.


***


Могилы монахов Тиндаля были простыми, некоторые аккуратно округлены, а другие утоплены в землю. Немногие были отмечены, возможно, в качестве последнего акта смирения, хотя те, кто любил умирающих, нашли способы вспомнить, где их поместили в землю. Продолжая, настоятельница заметила аптекарскую розу, посаженную задолго до ее прибытия в честь монаха, чье имя она так и не узнала.


На мгновение она задумалась, как все близкие узнают друг друга на Воскресении. Ее учили, что каждый из мертвых воскреснет в возрасте тридцати трех лет, что отражает годы жизни Иисуса на земле во время его распятия. — Одно из многих чудес Бога, — пробормотала она и отложила вопрос.


Мгновение она стояла с закрытыми глазами, наслаждаясь спокойствием момента. Трава здесь была такая зеленая. Как же было тихо. Возможно, этот мир был тем, как Божья земля чтила тела, которые она держала в доверительном управлении до Судного Дня. Мысль, безусловно, была приятной.


Поскольку она пришла в поисках одного конкретного места захоронения, она продолжила идти к углу у дальнего края кладбища. Там, под полуживым от морского воздуха кустом, лежала могила. Он был отмечен грубо закругленным камнем, на котором мелкими грубыми буквами были высечены три слова.


Ора про меня.


Повинуясь этой мольбе, настоятельница Элеонора упала на колени в густых зарослях, благоговейно сложила руки и начала молиться.


Вдалеке перекликались мьюо, странные и забавные своими пронзительными ворчливыми манерами. Рядом в успокаивающем ритме жужжали и щелкали насекомые. Когда ее молитвы наконец закончились, Элеонора закрыла глаза. Вздохнувший ветерок коснулся ее щек.


— А, приор Теобальд, — прошептала она в затонувшую могилу перед ней. «После того, как срок моего обета закончится, я продолжу молиться об облегчении вашей души. Поступая так, я вспоминаю, как быстро мы оставляем смирение и милосердие, называемые большей добродетелью, чем вера, и цепляемся за греховное высокомерие. Как часто я полагал, что знаю лучше? Как часто кто-то из нас не умоляет о просветлении, прежде чем осуждает по невежеству? Таким образом, мы закрываем глаза на собственную нечестивость, полагая, что знаем лучше, чем Бог».


Она открыла глаза и посмотрела налево. Сразу за освященной землей, так близко к стене, что казалось, будто бы она просит войти, лежала еще одна могила: маленькая, безымянная и заросшая ядовитыми сорняками.


Там был похоронен брат Симеон, измученный жизнью человек, чьи крики из ада она часто слышала, особенно когда ледяные ветры с севера гоняли по морю черные бури.


Молитвы за проклятых были бесполезны, как хорошо знала Элеонора. Тем не менее, она иногда просила Бога ниспослать маленькую милость умершему монаху. Каким бы злым ни был Симеон, она нашла в своем сердце жалость к мальчику, который стал таким человеком. Хотя Бог мог игнорировать ее мольбы, душа ее женщины чувствовала себя лучше, потому что сделала их.


— Несмотря на ваши недостатки, — сказала Элеонора, снова обращая внимание на могилу человека, который был до нее, когда она впервые прибыла, — вы были достаточно смиренны в своих грехах. Когда ты умолял, чтобы тебя похоронили лицом к земле, вне церкви с простыми монахами, многие здесь возмутились. Они кричали, что приор должен быть похоронен в доме капитула, на спине и готов подняться с добродетельными в Судный день. Несмотря на их рев, я почтил вашу просьбу с одним отличием. Хотя вы могли быть слабым человеком, ваше сердце жаждало Бога и никогда не было жестоким. По этой причине я приказал, чтобы твоя голова была обращена к церковному алтарю. Пусть мой преемник найдет меня достойным такой же милости, когда моя душа полетит на Его суд».


Закончив молитвы, Элеонора откинулась на пятки и позволила своим мыслям вернуться к мирским проблемам.


Грохот мельничного колеса теперь становился все громче, заглушая мелодичное пение птиц и жужжание насекомых. Даже трава выглядела более поникшей от летнего зноя, чем минуту назад.


Настоятельница вздохнула и посмотрела за кладбищенскую стену туда, где были построены новые помещения для гостей. По крайней мере, она была уверена, что там все в порядке. К этому времени братья-миряне должны были вычистить лошадей роты и накормить их, когда животные остынут после долгого дневного пути. У высокопоставленных гостей были кувшины с вином для освежения. Что касается вооруженного эскорта роты, то этих людей отправили поселиться в ближайшей деревенской гостинице.


Синьи, унаследовавшая бизнес после того, как ее дядя умер от свирепой зимней лихорадки, продолжала свою практику обеспечения хорошей едой и питьем по разумной цене. Хотя теперь молодая женщина облачилась в простые темные одежды, чтобы оплакать смерть своего дяди, она не могла скрыть свою красоту. Даже после того, как охранники обнаружили, что ее добродетель так же ошеломительна, как и ее лицо, Элеонора знала, что они будут гораздо счастливее под опекой Сигню, чем в любом монастыре.


Теперь спокойнее Элеонора встала и отвернулась от могилы предшественника приора Эндрю. «Я слишком остро отреагировала на приезд отца Элидук, — твердо упрекнула она себя. «Учитывая ранг его лорда, его включение в эту миссию не должно было вызвать у меня ни чрезмерного страха, ни удивления».


Остальная часть компании заслуживала большего внимания, если ее монастырь хотел получить что-то ценное от этого предполагаемого визита. Вместо того, чтобы беспокоиться об одном священнике, ей следовало бы вспомнить, что она знала или наблюдала о других, начиная с лидера этой группы.


Сэр Фульк произнес все правильные фразы, когда приветствовал ее, даже если он казался в плохом настроении, почти грубым и определенно нетерпеливым, чтобы заняться тем или иным вопросом. По крайней мере, Ральф сказал ей, что его брат не держит на нее зла и будет досадовать только потому, что он слишком далек от короля. «Если Бог милостив, а я кратка и лаконична, — сказала она, — то шериф должен оказаться скорее любезным, чем мелочным в отношении удобств, которые может предложить Тиндаль».


Что касается леди Авелины и ее сына, Элеонора узнала их историю от собственного отца. Увидев приехавшую даму, настоятельница прониклась к ней большим сочувствием, но не к надутому Симону. Лицо женщины было серым от усталости. Вместо того, чтобы проявить сыновнюю заботу, юноша передал все заботы о своей матери ее немой служанке.


Настоятельница вздрогнула. Его звали Кенард ? Что-то в этом мужчине заставило ее чувствовать себя неловко. Многие пришли бы к выводу, что его немота была признаком Божьего осуждения. Хотя она не всегда соглашалась с расхожими рассуждениями, он напоминал ей какой-то адский котел, клокочущий от напряжения. Может быть, только его глаза, полуприкрытые, как у хищной птицы, вызывали у нее беспокойство. Или он действительно был проклят?


«Во всяком случае, меня не касается ни слуга, ни безрассудный юноша, — напомнила она себе. Больше всего вопросов о комфорте королевы в монастыре будет у леди Авелины.


Элеонора была достаточно уверена, что сможет убедить леди в том, что Тиндаль достоин. В конце концов, сестра Матильда могла приготовить почти все, что по вкусу напоминало манну, а сестра Руфь следила за тем, чтобы кровати были набиты ангельскими перьями.


Последней проблемой был барон Отс, и она сомневалась, что его что-то здесь волнует. В его глазах она была всего лишь главой небольшого монастыря с небольшим доходом, чтобы заинтересовать такого придворного. Возможно, он отправился в это путешествие просто для того, чтобы доказать, что пользуется благосклонностью короля. Она надеялась, что его присутствие не означает, что он использует время, чтобы выпытать что-то у другого члена отряда, у которого был какой-то печальный секрет. Об этом ей рассказал и отец.


Продолжая идти по тропинке, Элеонора заметила, что ветерок с моря переменился. Вдохнув, она ощутила прохладную влажность, а затем увидела, как облака сгущаются, мчась по небу. «Все предвещает хороший душ, — пробормотала она, — что-то, что принесет некоторое облегчение, пусть и ненадолго».


Ее настроение начало подниматься, и она твердо решила изгнать весь оставшийся страх перед отцом Элидуком. Возможно, он пришел с каким-то особым требованием, касающимся брата Томаса. Еще раз, она должна отказаться от того, чтобы ею манипулировали той ложью, которую он состряпал.


С мрачным весельем она представила себе выражение его лица, когда она сказала ему, что брат Томас остался отшельником и не может присутствовать на смертном одре кого-либо из предполагаемых родственников. Даже священник не посмеет вырвать противящегося отшельника из его хижины, хотя она подозревала, что человек, служащий более светским интересам Церкви, все еще может попытаться это сделать. Если бы Элидук попытался, она с удовольствием описала бы несомненную силу Божьего гнева, если бы он упорствовал.


Элеонора обнаружила, что с нетерпением ждет такой встречи.


Затем она увидела брата Беорна, идущего к ней по дорожке, мрачное выражение лица мирянина было еще более мрачным, чем обычно.


С новым трепетом она остановилась, пока он не подошел к ней, а затем предоставила ему запрошенное разрешение говорить.


— Барон Отес просит аудиенции, миледи, — сказал он. — Мне послать за нашей младшей настоятельницей, чтобы она присоединилась к вам в ваших покоях?


Глава седьмая


Ральф шлепнул тучу мошек, роящихся вокруг его головы, пока шел по тропинке вдоль ручья. Какое бы облегчение он ни получил от плавания с братом Томасом, оно быстро испарилось. Теперь даже его пот не смог охладить его.


— Пусть сатана поджарит эту адскую свинью, — пробормотал он.


Свинопас заявил, что одна из его свиноматок пропала, и утверждал, что кто-то ее украл. Хотя это не входило в официальные обязанности коронера, Ральф согласился охотиться на зверя. Проведя слишком много времени на солнце в поисках этого парнокопытного комка сала, он наконец нашел ее, радостно валяющуюся в прохладном пятне грязи. Проклятия, адресованные Ральфом свинопасу, могли быть достаточно адскими, чтобы усилить дневную жару.


Он хлопнул себя по щеке. Взглянув на свою ладонь, он увидел пятно крови. — По крайней мере, я достаточно быстр, — сказал он. — Если бы проклятая тварь укусила моего брата, он мог бы прожить дольше. Вытерев руку о рукав, он поплелся дальше.


Ральф никогда не питал особой братской привязанности к своему старшему брату, хотя почитал его как главу семьи и был достаточно рад, что Фульк родился первым. Этот человек больше подходил для игры в политические шахматы ради мирской выгоды, и коронер без труда признал это.


— И он обычно более честен, чем наш Одо, — признал он с некоторой неохотой, а затем пнул камень на своем пути, чтобы компенсировать это признание. Презрение к своему среднему брату было одним из немногих общих качеств Ральфа и Фулька.


Когда дело дошло до благодарности шерифу за то, что он организовал его назначение коронером здесь, у Ральфа было двоякое мнение. Несомненно, он любил эту землю, и перед смертью короля Генри Ральфу было позволено выполнять свои обязанности без особого вмешательства со стороны Фулька, который был доволен тем, что ему не приходилось пачкать свои ботинки восточно-английской грязью. После смерти старого короля шериф начал вмешиваться, и Ральфу такая перемена не понравилась. До сих пор ему удавалось с этим справляться.


Он надеялся, что такая ситуация сохранится, хотя он слышал достаточно историй, которые его обеспокоили. Новый король Эдуард был нетерпим к слабости своего отца в вопросах закона. Конечно же, Ральф согласился с тем, что коррумпированных шерифов следует убрать, а верховенство закона соблюдать. Что ему не нравилось, так это то, что ему говорили, как именно он должен обеспечивать соблюдение кодексов и точное определение справедливости.


Затем его мысли перешли к еще менее приятным вещам, и он застонал от острой боли, которую принесло ему воспоминание. Время, когда его мир рухнул, а деревня Тиндаль стала невыносимой, осталось в снах. Признание того, что Фульк когда-либо проявлял к нему сострадание, оставалось трудным делом. Хотя он пытался убедить себя, что только его невестка заставила своего мужа проявить доброту, Ральф был достаточно честен, чтобы признать, что Фульке следует отблагодарить его, даже если он не говорил ни слова, ни краткости.


— По правде говоря, мой проклятый брат действительно принял меня, — прорычал коронер. Затем он выплюнул несколько насекомых, залетевших ему в рот. «Его ценой мог быть богатый землей и мрачный брак, но я получил от него свою дочь». О чем ему не хотелось думать, так это о том, что ценой младенца была жизнь ее матери. — Дама заслуживала гораздо лучшего мужа, чем этот грубиян, — пробормотал он, и сердце его сжалось от угрызений совести, как это всегда случалось, когда он думал о своей умершей жене.


Зажмурив глаза, он прогнал воспоминание, хотя и не мог запретить слезы. Он остановился, вытер глаза рукавом и понял, что дошел до конца пути.


Он стоял на краю той земли, которую он получил от своего недолгого брака. Хотя дом был в основном скрыт от глаз, он был недалеко, и он мог видеть только крышу над кустами. Все это когда-нибудь достанется его дочери, и он упорно трудился, чтобы земля принесла его возлюбленной Сибели достаточно богатства к тому времени, когда она, наконец, достигнет брачного возраста.


Точнее, его судебный пристав и сержант Катберт. В отличие от Ральфа, этому человеку гораздо больше нравилось заниматься сельским хозяйством и наблюдать за строительством зданий, чем когда-либо охотиться на негодяев, что было достаточно хорошо для Ральфа. Кроме своенравных свиноматок, здесь было мало реальных преступлений, способных нарушить покой, хотя репутация больницы Тиндала привлекала многих незнакомцев. Некоторое насилие было неизбежно. Большую часть времени Катберт мог оставаться счастливым, особенно теперь, когда он женился на своей любимой девушке.


Что касается счастья, то это чувство было редким гостем в сердце Ральфа еще до рождения дочери и научило его смеяться и даже петь. Последний нравился только Сибели, но ему было все равно, пока его голос радовал ее. Ральф яростно дорожил временем, проведенным со своим ребенком. Неужели его недавно обретенный мир вот-вот будет разрушен его проклятым братом?


Когда Фульк сообщил об этом визите в монастырь, он намекнул, что планирует еще одну выгодную женитьбу для своего младшего брата. Прибытие шерифа заставило коронера почувствовать себя яблоком, в которое вот-вот вторгнется какой-то прожорливый червь.


Ральф сжал кулаки. Он не согласился бы на этот союз. Он заплатил свой долг за любую доброту, оказанную ему братом. Опустив голову, он топал к дому, как измученный бык, его настроение менялось от желчного до меланхолического.


Затем он услышал женский смех и поднял глаза.


Гита стояла в дверях с дочерью на руках. Рядом с ней горничная играла в прятки с ребенком.


Его настроение улучшилось, и остаток пути до дома он пробежал.


«Моя маленькая красавица!» Ральф взял Сибели на руки и поднял ее так, чтобы она могла коснуться неба.


— Еще выше, и ей понадобятся крылья, — поддразнила Гита.


«Да!» ребенок захихикала и схватила отца за волосы, когда он опустил ее для поцелуя.


— У вас внутри гость, мастер Краунер, — сказала служанка, и ее голос выражал нежелание сообщать такие новости.


Ральф посмотрел на Гиту.


— Человек, который утверждает, что он твой старший брат. Я поверила ему, потому что его лицо было похоже на ваше, хотя, боюсь, оно также имело крайне неприятное выражение, — сказала она тихим голосом. «Я принес ему достаточно сидра, чтобы смягчить его дурное настроение, а также еды. Ничто, казалось, не радовало его. Надеюсь, его приезд не означает…


"Беда?" Краунер нахмурился. — Да, боюсь, обычно он приносит его. Обняв свою дочь, Ральф с еще большей неохотой, чем обычно, передал ее спиной в объятия Гиты.


Глубоко наморщив лоб, он шагнул в дверь.


Фульк сел на скамейку, оторвав ноги от пола. Миска с мелкой деревянной клубникой рядом с прекрасным сыром лежала нетронутой на столе. Он посмотрел на брата с явным отвращением.


В духе этого приветствия Ральф нахмурился в ответ.


— Эта шлюха достаточно хороша для саксонки, брат, но я надеялся, что ты выберешь для своего члена существо лучшего происхождения.


Флинт не мог разжечь огонь быстрее, чем Ральф схватил горло брата руками.


Глаза Фулька вылезли из орбит от жажды воздуха, и он бессильно замахал кулаками, защищаясь.


«Сволочь!» — взревел Ральф. — Она сестра Тостига!


— Помните Каина и Авеля, мастер Краунер, — крикнула Гита с порога. — Не могли бы вы когда-нибудь пожалеть об убийстве своего брата?


Он толкнул Фулька на грязный пол, а затем вытер сапоги о лежавшего задыхающегося человека. — Да, вы имеете на это право, госпожа Гита. Если бы я убил бадлинга, я бы провел с ним вечность в аду вместо надежды на чистилище и более мирные муки».


— Вы проявляете мудрость в этой логике, добрый сэр, — ответила она.


«Он оскорбил тебя. Я не потерплю этого». Ральф скрестил руки на груди и смотрел, как щеки брата тускнеют, становясь похожими на спелые сливы.


— За защиту моей чести, милорд, я благодарен вам. Помните, что Бог учит, что истина со временем победит всю ложь сатаны». Гита улыбнулась. — Я задержался в гостях у служанки вашей дочери и должен вернуться на службу к настоятельнице Элеоноре. Озорно подмигнув, Гита выразила коронеру почтение, соответствующее их разнице в ранге, и исчезла за дверью.


Ральф знал, что улыбается, как мальчишка.


Фульке откинулся на скамейку и потянулся за мазером. «Нападение на человека короля. Арестуйте вас, — прохрипел он, бесполезно оттирая грязь на своей мантии, оставленную ногой брата. «Грязь. Дорого».


«Честная грязь. Честнее, чем та ночная земля, которую ты валяешь в суде. Что касается моего ареста, подумайте еще раз о последствиях. Вы утверждаете, что ни один разумный человек никогда не будет жить на этой земле. Если бы я не был твоим коронатором, король Эдуард мог бы настоять, чтобы ты вместо меня поселился в деревне Тиндаль. Он заглянул в кувшин и налил брату сидра. «Это лучший напиток, чем ты заслуживаешь».


С гримасой Фульк проглотил его и протянул лабиринт для большего количества.


Ральф отодвинул кувшин. — Что ты сказал или сделал с сестрой Тостига до моего прихода?


«Достаточно мало».


— Она служанка настоятельницы Элеоноры, рябый ты хам. Если бы ты хотя бы почистил ее халат…


— Мирская сестра? К его чести, Фульк побледнел.


— Нет, но она была девственницей до того, как ты пришел сюда.


— И остается таковым.


Ральф налил еще в чашку и поставил кувшин. — Зачем ты пришел беспокоить меня?


Фульк сглотнул, поморщившись. «Вашей дочери нужна нормальная мать. У меня есть для тебя жена».


— Точнее, вы вынашиваете еще один заговор с землей.


«Более богатые земли для земледелия и расположение в месте, лучше подходящем для разведения овец. Даже ваш сбитый с толку ум должен понимать, что шерсть выгодна.


«Какая польза для вас от этого?»


Он пожал плечами. — Тебе не все равно, когда я в последний раз нашел тебе подходящую жену?


«Вы ничего не делаете, если не получаете выгоду. Позже я узнал, что брат моей жены встал на вашу сторону в плане, благодаря которому вы оба увеличили свое состояние.


— И разве ваш брак не принес вам ничего ценного? — ответил Фулк, взмахом руки отметая обвинение брата.


Ральф с готовностью кивнул, указывая на голос дочери снаружи.


— Твоего ребенка, конечно, — сказал Фульк, — а еще этот чудесный кусок дерьма рядом с деревней, которую ты так обожаешь. Все это, я должен напомнить вам, возвращается к вашей дочери и ее мужу, когда она достигает возраста, позволяющего выйти замуж. Я надеюсь, что теперь вы используете доход, чтобы купить землю для себя».


«Любая прибыль используется для улучшения первородства моей дочери от ее матери. Что касается меня, то я заработал достаточно трофеев за дни наемничества, чтобы жить дальше.


— Ты хочешь сказать, живи как дикий кабан? Тебе нужна другая жена с землей, которая могла бы родить сыновей, Ральф, или ты настолько запутался в своих мыслях, что забыл, как лучше всего мужчине давать мальчиков в плодовитых женщинах?


— Тогда исполни свой долг, брат, и оставь меня в покое.


«Моя жена родила много мертвых младенцев и теперь, похоже, больше не может рожать. Одо либо действительно выбрал целомудрие, либо скрывает своих ублюдков. Кажется, Бог проклял нашу семью. Что бы я ни предпочел в этом вопросе, само наше выживание зависит от вас. Если бы это сделало тебя счастливее, я бы предпочел, чтобы дело обстояло иначе.


Ральф отвернулся.


«Я обещаю вам, что она хорошая женщина. Мы с тобой можем быть несовместимыми братьями, но я никогда не оскорблял тебя.


— С тех пор, как я стал достаточно высоким, чтобы оскорблять тебя в ответ. Коронер посмотрел на свои руки. — Нет, женщина, за которую ты заставил меня жениться, была лучше, чем я того заслуживал. Я не сомневаюсь, что нынешний во многом такой же».


— Значит, ты согласен? Глаза Фулька расширились от восторга.


"Я отказываюсь." Ральф встал и подошел к двери, плотно ее закрыв.


«Неужели ты опять одурел на Анну, дочку врача…»


«…кто женился на Джоне и принял с ним обеты в монастыре Тиндаль? Нет». Он прислонился спиной к двери.


«Тогда какие возражения могут быть у вас против отказа от выгодного союза, который также принесет вашему ребенку мать?»


«Моя причина достаточно проста. Когда я согласился на ваш первый брак, я был в долгу перед вами за то, что вы нашли мне место при дворе, когда я нуждался в убежище. Этот долг погашен, и теперь у меня нет причин соглашаться на другие ваши схемы. Если я решу снова выйти замуж, я поступлю так, как захочу. Если Бог желает, чтобы наша семья процветала, и дарует сыновей от моего тела, они родятся от жены, которую я выберу».


«Не отсюда!» С выражением ужаса Фульк указал на землю, как будто ожидал, что из пыли вырастет почти человеческое существо. «Вы, верно, шутите? Должно быть, вы встретили кого-то подходящего в Норвиче, — добавил он с надеждой. — Если так, позвольте мне поговорить с ее семьей.


Ральф покачал головой.


«Вы не можете жениться ниже вашего ранга. Хоть ты и третий сын, ты все равно мой брат. Поскольку я глава этой семьи, ты обязан подчиняться мне, и я не позволю тебе жениться без моего одобрения!»


— Подумай еще раз, милый брат. То немногое, что я унаследовал после смерти нашего отца, я передал вам, когда покинул Англию. То, чем я владею только своим именем, я заработал остротой своего меча, если не своим умом. Что же касается обязательств, то однажды я женился по твоему настоянию, и, мне кажется, ты неплохо на этом заработал. Если между нами есть что-то, то должник ты, а не я.


Фульк замолчал и с опаской посмотрел на коронера. — Как ты думаешь, что я должен тебе, брат?


— Мое молчание, — ответил Ральф, его губы скривились в тонкой улыбке.


Глава восьмая


— Сэр Хью провожает нашу компанию и передает привет, миледи.


С любезной улыбкой Элеонора выразила признательность за сообщение барона, хотя и была удивлена, узнав, что ее старший брат так быстро вернулся ко двору. Их отец ничего не сообщил об этом, когда в последний раз прислал новости, сказав только, что Хью благополучно прибыл в Англию вскоре после короля.


Теперь краснолицый Отес обратил внимание на младшую настоятельницу, удостоив ее сверканием широко расставленных зубов. — И я имел удовольствие коротко поговорить с вашим братом перед тем, как уйти от короля.


Сестра Рут покраснела.


Видя, как ее противник смущается из-за обычной вежливости, Элеонору забавляло, хотя она и признавала, что такой ответ был слегка греховным, бесспорно немилосердным и должен быть отвергнут с твердой решимостью. Ее усилия были не такими быстрыми, как того требовала добродетель.


Теперь, когда были соблюдены формальные любезности, настоятельница надеялась узнать, какую выгоду барон ожидал получить от этой встречи. Она полагала, что ей не придется долго ждать, чтобы обнаружить его.


«Моя госпожа, я человек, обремененный своими грехами».


Достаточно честное начало, отметила она про себя, потому что у барона было немало недостатков. Склонив голову, она мудро сдержала свой совет и вежливо предположила, что все земные существа ущербны.


«Я боюсь, что моя душа окажется недостойной, когда Бог призовет меня к Себе».


«Скорее всего, дьявол», — подумала Элеонора, а затем быстро смягчила свою недоброту твердым напоминанием о том, что Бог всегда прощает искренне раскаявшихся. Люди часто обнаруживали, что их сердца наполняются угрызениями совести за злые дела, когда они чувствовали, что их души стремятся избежать перезрелой плоти. Хотя она не возражала против этого, она решила быть похожей на хорошего моряка, который мудро подозревает, что прибрежный туман скрывает коварные скалы, и с осторожностью относился к выраженному мужчиной искуплению.


«Я отправился в это путешествие с двойной целью».


И поэтому круг вокруг его настоящей добычи становится все теснее, заключила настоятельница, ободряюще кивнув.


«Когда королева Элеонора попросила меня совершить путешествие по предложенному ею маршруту паломничества, я сразу же согласился, зная, что она высоко ценит мое мнение». Его вздох свидетельствовал об огромной ответственности, которую влекло за собой такое царственное обращение. «Когда я впервые узнал, что она включила пребывание в Тиндале, я был весьма озадачен, пока не понял, что этот отдаленный монастырь может быть подходящим местом для паломника, даже одного из ее ранга».


В этих фразах меньше меда, чем кислого вина, подумала настоятельница.


«Я начал слышать разговоры о его святом лазарете, а также о якоре. Теперь я узнал, что у тебя поблизости есть благословенный отшельник».


Элеонора опустила взгляд, надеясь показать скромность и одновременно молясь, чтобы ей удалось скрыть свой гнев из-за такой тонкой вежливости и скудной лести. Не то чтобы более искусная похвала одурачила ее, хотя остроумная формулировка и развлекала, но барон оскорбил своим недостаточно завуалированным пренебрежением. Даже если она отбросит в сторону свою гордость, настоятельница представляет Королеву Небес в Ордене Фонтевро, и Элеонора не так легко отмахнется от оскорбления ее должности. Она решила противостоять оскорблению осторожным и подходящим ответом. Подняв голову, она наградила его взглядом наигранной благосклонности, который соответствовал его фальшивой улыбке.


Он недооценил больше, чем остроту ее ума. Хотя король Эдуард и его королева отдавали предпочтение другим орденам, предки короля всегда с любовью смотрели на свой анжуйский орден, и многие из них были похоронены в материнском доме аббатства Фонтевро. Король был бы недоволен, если бы узнал об оскорблении, нанесенном одной из его настоятельниц, а барон мог бы обнаружить, что его предполагаемый статус при дворе уменьшился, когда он вернулся.


Барон Отес был дураком.


Она терпеливо ждала полного раскрытия его намерений.


«С таким количеством признаков святости в Тиндале я посчитал возможным предложить вашему монастырю какой-нибудь подарок в обмен на молитвы монахинь после моей смерти». Он приложил руку к груди. «Как вы должны знать, я человек, которого Бог наградил мирскими богатствами».


Элеонора почувствовала, как ее интерес оживился, но осторожно сдержала его. Без сомнения, ее монастырь постоянно нуждался в доходах, чтобы кормить верующих и заботиться о страждущих, как того требовал Бог. Некоторых в ее положении мало заботило, сколько греха стоил подарок, если он принесет лучшее вино к столу монастыря. Элеонора не была одной из них. Она считала, что некоторые приношения даются по цене, несовместимой с требованиями веры.


Тем не менее, она также была практичной женщиной и была готова проявлять сдержанную признательность. Она ждала, когда Отес расскажет ей все, что он ожидал в обмен на предложенную им милость.


«Повинуясь повелению нашего Господа, чтобы мы совершали благотворительность, описанную в Семи утешительных актах, — продолжал он, — я подумал дать этому монастырю немного земли. Дохода от этого хватило бы, чтобы позаботиться и накормить нескольких нуждающихся, но я также потребовал бы, чтобы монахини монастыря ежедневно молились за скорейшее освобождение моей души из Чистилища».


— Вы очень щедры, милорд, и я благодарю вас за это предложение. Большинство наших монахинь изолированы и часами горячо молятся за души. Дар прибыльной земли оплачивает их содержание. Что же касается бедных, то наша обязанность заботиться о них, и ваше пожалование…»


«Конечно, миледи, но другой человек, который должен остаться неизвестным, также проявил интерес к этому имению и поклялся поставить потребности моей души выше кормления бедняков, если в какой-то конкретный год не будет урожая». И снова его рука легла на грудь. «Я боюсь, что мои многочисленные грехи требуют приоритета».


Элеонора напряглась, а затем решила, что может легко придумать какой-нибудь план, чтобы продолжать кормить бедняков, а также поддерживать монахинь, необходимых для молитвы за пятнистую душу этого человека. «Я могу обещать, что наши молитвы будут в равной степени посвящены тому, чтобы сократить ваше время в Чистилище».


Он поклонился. «Можете ли вы также поклясться навечно возносить мольбы за меня перед Богом? Это положение не было включено другой заинтересованной стороной».


Она согласилась, не раздумывая.


Затем он скрестил руки на груди, его глаза блестели.


Элеонора напоминала змею, греющуюся на солнышке.


«Есть еще один вопрос, который должен быть решен, прежде чем я передам титул этого щедрого дара монастырю Тиндаль».


Элеонора молча пробежалась по обычному списку условий, связанных с завещаниями такого рода, и знала, что может принять большинство из них.


«Вы дали убежище родственникам предателя».


Ошеломленная, она потеряла дар речи.


Он смотрел на нее, ожидая вздоха ужаса. Когда его комментарий был встречен продолжительным молчанием, он нахмурился. «Я боюсь, что король Эдуард может неправильно истолковать любой подарок, который я вам преподношу, как мое одобрение такого предательства королевской власти».


— Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду, милорд, — наконец сказала Элеонора. Хотя она знала, что скрыла это, она была потрясена этим обвинением. Взглянув на безучастное выражение лица сестры Рут, она увидела, что младшая настоятельница так же не знакома с новостями, как и она. — Как ты думаешь, какие предатели у нас есть?


Отес выглядел потрясенным. "Ты не знаешь?"


«Конечно, нет», — подумала она. Затем с большим облегчением она поняла, что до барона, должно быть, дошли ложные слухи о ее приоре.


Андрей, прежде чем принять обеты, сражался в армии Симона де Монфора. Когда она впервые прибыла в качестве настоятельницы Тиндаля, монах признался ей в этом прошлом, зная, что ее отец остался верен королю Генриху. Как они были обязаны делать по заповедям Божьим, они прощали друг другу любые обиды, совершенные ими самими или родственниками. Вскоре после этого они научились взаимному уважению. После смерти приора Теобальда она молилась, чтобы Эндрю был избран вместо него.


— Вы, конечно, не имеете в виду приора Эндрю, — наконец ответила Элинор. «Он получил прощение после битвы при Ившеме при условии, что искупит свои грехи, поступив в монастырь, как он сам горячо просил. Возможно, вы не знали этой информации.


Сестра Рут ахнула.


Настоятельница подавил стон. Хотя сестра Рут никогда не распускала слухи среди монахинь, она не отнеслась бы к этому знанию с тактом или состраданием и позаботилась бы о том, чтобы приор Эндрю испытал ее презрение. Элеонора сожалела, что это стало известно ей на слушаниях. С другой стороны, принимая во внимание благоговейное отношение сестры Рут к любому высокопоставленному лицу, напоминания о том, что дядя нынешнего короля помиловал Эндрю, может быть достаточно, чтобы притупить острый язык женщины.


Элеонора все больше стремилась завершить эту все более неприятную аудиенцию.


Барон Отес облизнул губы, словно смакуя вкус жареной оленины. «Хотя приор Эндрю мог быть прощен, его старший брат — нет, и мне выпало казнить его. За мое верное послушание нашему помазанному королю этот ваш приор поклялся убить меня.


Ледяная тишина наполнила комнату, как снегопад в полночный час.


Это были новости, о которых она совершенно точно не знала. Элеонора засунула руки в рукава и вцепилась в них с такой яростью, что испугалась, что ушибла себя. Чтобы дать себе еще один момент для ответа, она сурово посмотрела на барона.


— Если это так, милорд, я должен спросить, почему вы вообще решили сделать какой-либо подарок этому монастырю.


«Я полагал, что вы поймете как ценность моего дара, так и необходимость избавить свой монастырь от человека, который проявил неверность законному королю и поклялся нарушить одну из Божьих заповедей».


— Таким образом, ваш подарок зависит от моей готовности устроить изгнание приора Эндрю из этого дома? Элинор почувствовала в воздухе что-то резкое. Учитывая дневную жару, она могла бы заключить, что запах был настоящим потом. Теперь она подозревала, что это был смрад жестокого высокомерия, исходивший от барона.


Отес кивнул. «Земля очень богата».


— Тогда я должен отказаться от вашего самого щедрого предложения, милорд. Возможно, вам об этом не говорили: человек, выдавший помилование, был близким родственником нашего короля Эдуарда. Вскоре после этого настоятель Андрей принял обеты и поклялся в верности Богу и всем Его заповедям. Хотя он, возможно, и произносил угрожающие слова после казни своего брата, я вижу вас передо мной много лет спустя и в добром здравии». Ее улыбка была мимолетной. «Поскольку он не отреагировал на эту угрозу и долгое время был верным слугой Бога, я заключаю, что он раскаялся, исповедался и покаялся за эти горячие слова».


«Он узнал меня, когда я пришел, и его взгляд опровергал такое заключение».


— Вы видели его с тех пор?


С явным нежеланием Отес покачал головой.


"Я так не думал. После вашего приезда он попросил разрешения удалиться в монашеские покои, чтобы помолиться в часовне. Она покачала головой. — Вы не дали мне повода сомневаться в его неизменной преданности тем клятвам, которые он добровольно дал давным-давно.


Отес начал говорить, но потом, казалось, передумал.


Настоятельница встала.


Увидев мрачное выражение ее лица, даже барон не осмелился утверждать, что его аудиенция только что закончилась.


Глава девятая


Брат Томас потянулся, чтобы снять обтянутую тканью плетеную корзину с крючка над дверью своей хижины, затем нагнулся, чтобы достать глиняный кувшин со свежим элем. Это ежедневное предложение еды и питья должно было быть анонимным. Возможно, так и было бы, если бы подарок оставил более искусный в обмане взрослый. Когда он увидел, как маленькая Нута исчезла на дороге, он понял, что донором была Сигню из гостиницы.


Милосердие этой женщины никогда его не удивляло, потому что он лучше всего познакомился с ней во время отравления Мартина Бондаря. Ее дары пропитания после того, как Томас вошел в эту хижину отшельником, свидетельствовали о ее частых маленьких милостях. Многие, кто страдал, как она, обратились внутрь себя и ожесточились. Она смягчилась от доброты. Хотя он был благодарен за ее доброжелательность, он был более благодарен за то, что она обрела покой. Он полюбил нового трактирщика.


Толкнув дверь, Томас вошел внутрь.


Хижина была крошечной, но она ему нравилась. Иветта Блудница жила здесь до самой своей смерти в последний летний сезон. Когда он попросил разрешения провести некоторое время в одиночестве, надеясь заслужить Божье руководство в борьбе со своими мучительными грехами, он решил, что ее прежнее жилище будет наиболее подходящим. То, что никто не понял его выбора, не имело для него большого значения. Он знал причину и позволял другим делать любые выводы.


Приехав сюда впервые, он увидел, что крыша рухнула, а высокие бурьяны прочно вцепились в землю между наклонными стенами. Хижина никогда не была хорошо построена, и он был благодарен. Каждое утро он просыпался, радуясь возможности укрепить стены, восстановить крышу, построить небольшой алтарь и, наконец, изготовить грубую скамью и стол, за которым он ел.


Весной он посадил небольшой сад прямо за дверью. Некоторые овощи он ел сам. Большую часть отдал нуждающимся. И в честь отцов-пустынников, которым он решил подражать, он отрастил волосы и бороду. Его вид испугал молодого Нута. Это было его единственным сожалением.


Томас не был уверен, чего добился только на этот раз. Он не был человеком, приспособленным к долгому молчанию или отказу от человеческого общества. Несмотря на убеждение церкви, что в такой жизни много добродетели, он осмелился усомниться в этой идее, поскольку его душа была совершенно противоположной вещью. И все же он был так несчастен, что готов был попробовать почти все, лишь бы однажды не упустить то, чему Бог хотел научить его.


Он не остался совсем один, хотя и отговаривал местных посетителей и отправлял бедных путников, которых должен был приютить, в путь, как только встречались. Брат Джон часто приходил послушать его исповедь, и Томас также убеждал его вернуться в монастырь как можно скорее, насколько позволяли вежливость и доброта. Начинающий мастер мог проявить сострадание, но Томас не решался признаться ему в своих специфических муках, как и другим священникам. Какими бы мрачными ни казались брату Иоанну его собственные грехи, Фома знал, что он хороший человек, который страдает более простыми похотями.


Только Бог мог исцелить Фому, и он ждал от Него объяснения, почему акт содомии является тяжким грехом, а лежание в объятиях другого мужчины наполняло его таким миром и такой большой любовью. Хотя Бог, возможно, и не одарил его ответом, он верил, что не возражал против вопроса и ответит вовремя. Терпение было добродетелью, которой монах пытался научиться.


Когда он сел на скамейку и уставился на грубый крест, свисавший с тонкой балки над алтарем, он не мог сдержать горечь, которая слишком часто терзала его сердце. Зажмурив глаза, он бросил все свои силы на отпор. — Отойди от меня, сатана, — прорычал он. «Я знаю, что я ущербное существо. Идите, беспокойте тех, кто считает себя иначе».


Тяжёлая тьма медленно отступала, оставляя Томаса измученным борьбой. Наклонившись вперед, он уронил голову на руки и заплакал.


Когда его рыдания прекратились и Томас сел, вопросы загудели в его голове, как пчелы вне улья. Разве жизнь отшельника больше не тот путь, которым он должен идти? Если нет, то что он должен был делать дальше? Покинуть это место, вернуться в монастырь и снова взяться за работу в больнице?


По крайней мере, эта работа часто давала ему утешение, подумал он. И ему становилось все более неловко, когда другие смотрели на него как на какое-то святое существо, потому что он был отшельником. Он вздрогнул. Для грешника называться святым было, конечно, пародией на все святое.


И почему Ральф выбрал именно этот день для визита? Возможно, это решение что-то значило. Когда Томас поселился здесь, коронер избегал его. Несколько месяцев назад Томас мог бы даже отвергнуть Ральфа. Сегодня к его хижине прибыл его старый друг, несмотря на опасения, что монах не обрадуется его виду, и Фома пришел в восторг, увидев в дверях венценосца. Спускаясь к пруду, чтобы искупаться, они много разговаривали друг с другом, как обычно делали это в прошлом.


Что-то изменилось. Возможно, Бог указывает ему какой-то новый путь. Когда в следующий раз к нему приедет брат Джон, Томас спросит у него совета по этому поводу. Знаки от Бога были тем, с чем у начинающего мастера был большой опыт, и Фома мог без опасений спрашивать его совета.


Он слишком долго размышлял и не преклонял колени, чтобы почтить Бога с тех пор, как встал на рассвете. «В качестве наказания я отложу свой первый прием пищи до следующей службы». Это был небольшой отказ, но он сойдет, пока он не решит предложить более достойный поступок в обмен на свою небрежность.


Опустившись на твердую землю перед жертвенником, он приготовился приблизиться к Богу с полным смирением. Он прижался щекой к грязи, закрыл глаза и уши от мира и замолчал в благоговейном и надеждном предвкушении.


Холод мгновенно наполнил его, и он вздрогнул, пытаясь не позволить растущему страху намекнуть на смысл этого. Не волнуйся, сказал он себе, а затем осторожно приоткрыл один глаз.


Над ним протянулась темная тень, вытекающая из дверного проема. Он молился, чтобы облако только закрыло солнце.


— Я не хотел прерывать твои молитвы, брат.


Вскочив на ноги, Томас уставился на фигуру в темной мантии, стоящую у входа.


Отец Элидук указал на скамью внутри. "Могу я?"


«Откажусь ли я когда-нибудь от вас», — ответил монах. "Пожалуйста сядьте. Признаюсь, у меня нет ни хорошего вина, чтобы освежиться, ни прекрасных чаш, из которых можно было бы пить. Его голос дрожал, трусливо выдавая бешено колотящееся сердце.


Слегка проведя кончиками пальцев по грубым доскам скамейки, священник ответил скромным изгибом тонких губ. «Из уважения к этому отшельнику я буду стоять».


Томас подошел к столу и достал корзину из гостиницы. Он вытащил буханку хлеба и потный сыр с сильным запахом. — Вот подарок от местной гостиницы.


Элидук посмотрел на представленные предметы в руках монаха, прежде чем ответить: «Я постюсь».


Редко Томасу удавалось смутить этого человека, и поэтому он почувствовал некоторую радость. Удовольствие было мимолетным. Он знал, что этот визит не сулит ничего хорошего.


«Ну же, брат, не смотри так мрачно. Солнце не греет? Разве птицы не поют от восторга? Разве вы не можете поклоняться Богу в этом скиту?»


Как ловко этот человек напоминает мне о моем прошлом, подумал монах, когда меланхолия, которую он загнал до пределов своей души, с грохотом вернулась с силой бросающихся в бой коней. Смогу ли я когда-нибудь освободиться от него? С неохотой он признал, что должен быть благодарен отцу Элидуку. Именно этот священник и тот, кому он служил, вырвали Томаса из тюрьмы и не дали ему сгнить, как труп какой-нибудь крысы.


«Какой глубокий вздох! О, не бойся, Брат. Я пришел не для того, чтобы вырвать тебя из этой хижины и вытащить в мир». Он замолчал, изучая монаха мгновение, которое казалось бесконечным. «Смеете ли вы утверждать, что я когда-либо призывал вас, когда этого не требовал замысел Божий?» Улыбка священника была тонкой, как лезвие ножа.


Томас отказался отвечать.


Подойдя к простому алтарю, священник изучил грубо сделанный крест. Он был построен из двух неравномерно вырезанных кусков дерева, связанных между собой веревкой. Он склонил голову, как бы размышляя о мастерстве и о том, соответствует ли оно своему святому назначению.


Снаружи прогрохотала телега, скрипя колесами. Смех сопровождавших его мужчин уравновешивал тяжелую тишину между двумя мужчинами в хижине.


"Почему ты здесь?" Первым нарушил тишину Томас, уступив победу более сильной воле жреца.


Элидук засунул руки в рукава мягкой мантии и повернулся. «Королева Элеонора планирует паломничество. Поскольку она может остаться в Тиндале, я обязан убедиться, что монастырь готов возвысить ее дух благочестивым образом и так, как она желает больше всего».


— Наша настоятельница знает, что вы здесь?


«Перед тем, как прозвенел звонок для последней службы, она и приор Эндрю поприветствовали всех придворных, скромным членом которых я являюсь. Вопреки твоим подозрениям, я не перелетел через стены монастыря, роняя яд из своих челюстей, чтобы отравить местные колодцы, и не приземлился за пределами твоего скита.


Томас опустил взгляд.


Священник скользнул ближе, пока его тело почти не коснулось монаха. — Ты стал мятежным, Томас. Ты забыл, как ты лежал в постели из собственных экскрементов и был изнасилован, как какая-то враждебная женщина?»


Монах закрыл лицо и застонал.


Дыхание Элидук обжигало щеку Томаса. — Разве ты не много должен за свою свободу?


— Неужели этот долг никогда не будет оплачен? — прошептал Томас. «Если ты считаешь такое рабство свободой…»


«Вы бы предпочли умереть под тяжестью своих гнусных грехов, тянущих вашу душу в ад?»


"Ты солгал мне! Вы поклялись, что меня сожгут на костре за один акт содомии, и я не знаю ни одного человека, который бы сгорел.


Элидук отступил назад, его глаза расширились от удивления. "Ложь? Думаю, нет, брат. Я предсказывал правду. В год, когда я предложил вам путь к искуплению, многие провозглашали, что наступит день, когда содомиты почувствуют адский огонь в своей плоти, прежде чем их души будут прокляты навеки. Содомия - это не просто грех тела, Фома. Это признак ереси. Будь благодарен, что я дал тебе акты очищающего покаяния, пока не стало слишком поздно. Вскоре Церковь объявит более суровые меры против содомитов и всех прочих, осмеливающихся хулить единственную истинную веру. Вы поступили бы мудро, поверив мне, если бы я сказал, что король Эдуард полностью с этим согласен.


«Вы забываете, что мой отец…»


Подняв руку, призывая к тишине, Элидук продолжил. «Советую, сын мой, тщательно обдумать то, что я сказал тебе. Прежде чем указывать на какую-либо родословную или оспаривать мои выводы, помните, что вы бастард, а ваш отец уже мертв. Если церковь признает вас виновным в еретической содомии, нет человека, который попытался бы спасти вас от сожжения. Это означало бы, что его собственная душа была испорчена. Это предупреждение — проявление доброты, хотя сейчас ты можешь этого не понимать».


Томас почувствовал, как мир закружился, и схватился за край стола. Восстановив равновесие, рассудок подсказал ему, что он должен просить у этого человека прощения, пока его сердце не способно на это.


— Давай помиримся, — сказал Элидук. «Разве мы оба не служим Богу?»


Мы? Томас сомневался в этом, и все, что он мог сделать, это кивнуть в знак согласия. У него не было ни сил, ни слов, чтобы спорить дальше.


Увидев, что монах признал поражение, Элидук отступил. — Как я уже сказал, брат, я пришел не для того, чтобы забрать тебя отсюда. Его голос стал мягче, словно даруя какую-то милость.


«Ты чего-то хочешь от меня. Я тоже ошибаюсь, заключая, что вы бы не пришли, если бы у вас не было спроса? Голос Фомы снова дрогнул, и он был унижен такой изменой своей слабости.


Элидук один раз хлопнул в ладоши. «Как проницательно!»


Томас сильно закусил губу от насмешки и ощутил кислую ненависть в своей крови.


— Ты действительно застал меня врасплох.


— Скажи мне, что мне теперь делать? — прошипел монах.


Отец Элидук покачал головой и повернулся к двери. После недолгого колебания он оглянулся через плечо и посмотрел на человека, которым он владел. — Думаю, мне даже не нужно говорить вам. С вашими чудесными способностями разума и логики вы сами обнаружите это.


Затем человек в черном прошел через дверной проем и позволил солнечному теплу вернуться внутрь.


Глава десятая


Брат Беорн стоял в благоговении.


Оранжевое солнце скользнуло к горизонту, уступив всю власть ночи. Полосы облаков, когда-то ярко-красные с золотым оттенком, потемнели. Пение птиц стихло. Не ослабевал только визг кусающих вещей.


Эта ежедневная отдача Божьего света тьме сатанинских часов никогда не переставала удивлять брата Беорна. Будь он человеком менее пылкой веры, он мог бы задаться вопросом, почему это произошло. Вместо этого он признал много лет назад, что послание заключалось больше в восстановлении света на рассвете, чем в отказе от него ночью. Он часто останавливался, чтобы наблюдать за происходящим с удивлением и благоговением, и, как делал каждый раз, склонял голову с краткой молитвой.


Если бы он больше размышлял о Божьих творениях, он мог бы найти много других противоречий для рассмотрения. Решив, что Церковь и ее лидеры, безусловно, мудрее его, мирянин решил отвергнуть такие развлечения. По этой причине он с удивлением обнаружил, что по вопросу о вечеринке королевы он остался двояким.


С одной стороны, он был в восторге от того, что жена короля Эдуарда пожелала выразить смиренную благодарность Богу за благополучное возвращение из Утремера. Паломничество было, несомненно, уместным, но он не одобрял новые гостевые покои, какими бы строгими они ни были, потому что они предназначались исключительно для комфорта тех, кто служил светским лордам.


Конечно, монастырь мог бы найти лучшее применение тем затратам, которые были потрачены на их постройку. Он мог придумать несколько других способов почтить величие славы Божией дополнительными монетами, от более толстых одеял для умирающих до большего креста на алтаре в больничной часовне.


Это затруднение беспокоило его. Он знал, что должен уважать и принимать любое решение, принятое настоятельницей Элеонор, и большую часть времени делал это охотно. В этом вопросе он не терпел светских слабостей. Сколько бы раз он ни велел ему замолчать, его непокорный дух утверждал, что монастырю Тиндаль всегда лучше послужит прекрасная чаша, чтобы украсить богослужение, чем мягкие кровати для отдыха богатых костей, даже царственных.


Обходя конюшню, он остановился, чтобы насладиться ржанием довольных лошадей. Он был земляком и четвероногие были ему дороги. Хотя он знал, что у них нет души, ему часто приходилось признаваться в своем давнем подозрении, что многие из них были более совершенными творениями, чем те, которые якобы созданы по Его образу. Он никогда не слышал, чтобы корова богохульствовала или овца провозглашала ересь. От коз, с другой стороны, пахло похотью. Он сомневался в козах.


Он глубоко вдохнул, наслаждаясь запахами земли, согретой солнцем. Сумерки, так долго откладывавшиеся в этот летний сезон, наконец опустились. Он с нетерпением ждал молитв и глубокого сна человека, который много трудился для Бога и был благословлен честными мечтами.


Проходя дальше, он решил, что день был особенно радостным. Медработница, сестра Кристина, помолилась с молодой женщиной, которая пришла в больницу с головными болями. Вскоре после этого страдалица ушла домой к мужу и младенцам, исцеленная милостью Божией. Многие могли бы восхвалять зелья сестры Анны, в то время как брат Беорн считал лазаретку святой. Травы не принесли бы пользы, если бы не благословение сестры Кристины.


Именно тогда гневные крики разрушили его спокойные мысли.


Беорн остановился, глядя в темноту, в ужасе от того, что такая ярость вторглась на территорию монастыря.


Двое мужчин стояли во мраке возле комнаты для гостей, их призрачные руки отчаянно жестикулировали, когда они спорили.


Мирянин быстро заткнул уши и поспешил прочь.


Он не смел вмешиваться и не хотел слушать их ссору. Если бы он попытался заступиться, он мог быть пойман в драке и запятнан грехом насилия. Как смеют они оскорблять Божий мир своими мирскими доводами и заражать Его гневом!


Отойдя на некоторое расстояние от места происшествия, он смог замедлить свой шаг и успокоить свое возмущение, решив, что Бог найдет способ наказать их. Он бы отклонил этот обмен сквернословиями, если бы дело шло только между двумя светскими гостями.


Что беспокоило и пугало его, так это то, что один из голосов принадлежал приору Эндрю.


Глава одиннадцатая


Томас открыл глаза и уставился на скатную крышу над своей соломенной кроватью.


Пылинки плыли в свежем солнечном свете нового дня. Снаружи до него доносилось музыкальное щебетание птиц, которые пикировали, чтобы полакомиться многочисленными летними насекомыми. Перед вчерашним приходом отца Элидука он встал бы с невинным восторгом, радуясь творениям Божиим. Сегодня утром уныние приковало его к своей циновке.


"Почему?" — простонал он, не в силах даже смотреть в лицо алтарю невидимого присутствия, которому он служил. «Разве я не покаялся? Разве я не чту свои обеты и не ищу искупления, когда терплю неудачу? Почему я должен страдать больше, чем другие мужчины? Их грехов меньше? Несомненно, злоба некоторых еще более отвратительна!» Он мог бы и заплакать, но его меланхолия была слишком велика. Томас перевернулся на бок, вонзил пальцы в землю и заставил себя лечь совершенно неподвижно.


Как когда-то обещала ему ведущая Юлиана, за эти месяцы отшельничества Томас действительно понял, что в тишине можно найти немного покоя и случайных откровений. Лежа неподвижно и не думая, он почувствовал, как давящая тяжесть на его сердце ослабла, а затем появились силы, чтобы встать. Поднявшись, он затянул веревку, которую носил вокруг своей мантии, и повернулся лицом к алтарю.


Солнечный свет теперь согревал его спину. Щебетание птиц звучало нетерпеливо, требуя, чтобы он продолжал свой день, чтобы их птичий труд не был чрезмерно нарушен его слонянием. Не произнося своих молитв, он на несколько мгновений склонил голову, а затем вышел в мир.


В нескольких футах от хижины он заколебался, полагая, что заметил движение в кустах у дороги. — Нут? — крикнул он.


Ответа не последовало.


«Вам не нужно бояться меня. Спроси свою госпожу, если сомневаешься. Она подтвердит, что я не чудовище, и у тебя нет причин бежать.


В очередной раз ответа не последовало.


Он был опечален тем, что Нут спряталась от него, но слишком хорошо понимал, почему ребенок-сирота был осторожен. Когда он был еще моложе этого мальчика, у Томаса умерла собственная мать, и его осаждали ужасные страхи, как в часы бодрствования, так и во сне.


— По крайней мере, у тебя есть Сигню, которая заботится о тебе, как у меня была кухарка моего отца, — пробормотал он. Женщина с мягкими руками и добрым сердцем могла бы многое сделать, чтобы успокоить невыразимую тоску ребенка, чья мать была похоронена в земле.


Томас стряхнул с себя мысли. Поскольку он вставал позже, он подозревал, что мальчик, должно быть, ждал, пока он уйдет, прежде чем оставить корзину и кувшин. Не желая больше задерживать Нуту, монах быстро повернул к узкой тропинке, ведущей к пруду.


Упражнение по плаванию должно помочь сбалансировать его настроение. Глядя на сохнущую траву, он подумал, как жаль, что ранний мелкий дождь так мало охладил воздух.


Мягко расталкивая ветки на спуске, Томас почувствовал, как его настроение прочно улучшилось. Возможно, Бог не ненавидел его, решил он с новой уверенностью. «Не испытал ли ты Иова, возлюбленного раба, гораздо больше, чем других смертных?» Затем, опасаясь, что он был высокомерным, предположив, что он может быть похож на этого образцового мужа веры, он добавил: «Не то чтобы я был так же хорош, как он».


Учитывая боль, перенесенную Иовом, вера и терпение могут быть не единственными уроками, которым учит эта история. Бог мог использовать тревогу, сомнение или даже страдание, как пастух использовал свой стрекало, чтобы заставить человека изменить или подвергнуть сомнению его направление, если это было необходимо. Томас пришел к выводу, что между ним и быком есть не одно сходство. Богу, возможно, придется побудить его.


Остановившись, чтобы посмотреть сквозь вершины деревьев с ореолом солнечного света, монах понял, что должен решить, что ему делать дальше. Он не мог продолжать громко задавать вопросы Богу, не прислушиваясь к тихому голосу, шепчущему ответы.


По мере того, как он продолжал, опасаясь, что не встанет на крутую тропу, он все больше убеждался, что перемены должны произойти. Знаков было достаточно. Мало того, что Ральф посетил его впервые за несколько месяцев, так еще и отец Элидук прибыл в монастырь. Это совпадение событий привлекло его внимание, хотя он и не понимал их точного значения. Он снова поклялся посоветоваться с братом Джоном.


Как часто он проклинал отца Элидук, его визиты также означали приключения для Томаса, время, которое он наслаждался. Хотя он ненавидел монастырь Тиндаль, когда впервые прибыл сюда, он нашел здесь дружбу, в частности с Краунером Ральфом и сестрой Анной, и какую-то цель — утешать больных в больнице или в деревне. Может быть, он наконец сможет найти удовлетворение в качестве монаха в Ордене Фонтевро. Даже служение женщине научило его смирению, и Томас знал, как легко человек впадает в греховную гордыню. Все это необходимо учитывать при его выборе.


Конечно, он не мог оставаться отшельником. Он не был святым человеком. Он больше не мог терпеть посетителей у своей двери, умоляющих о его прикосновении, чтобы они могли исцелиться. Несмотря на то, что он отправил их к сестре Анне и сестре Кристине в монастырскую больницу, выражение их глаз, когда они смотрели на него, одновременно ужасало и вызывало у него злые сны.


— Я совершаю богохульство, оставаясь здесь, — прошептал он, затем отогнал эти мысли в сторону, когда достиг конца пути.


Пруд был всего в нескольких шагах, и он жадно натягивал халат через голову. На мгновение он закрыл глаза и остановился, позволив солнцу согреть свое тело, прежде чем нырнуть в сверкающую воду. Его страх перед отцом Элидуком и всеми другими его мучениями уменьшились.


Затем он почувствовал тревожный запах и открыл глаза. Его внимание привлекли тучи голодных мух. Вся новорождённая безмятежность померкла, когда он увидел причину.


Скрюченное тело лежало под кустом слева от него.


Томас знал, что этот человек мертв.


Глава двенадцатая


Большой рыжий кот с круглыми глазами цвета изумруда сидел, помахивая хвостом, а настоятельница Элеонора стояла на коленях у своего приятеля.


Она открыла глаза и посмотрела на существо.


Он начал мурлыкать.


— Я знаю твои пути, Артур. Ты принес крысу, птицу или что-то еще, чтобы порадовать Гиту и напугать меня? Вздохнув, она взяла кота на руки, взяла его на руки и встала. Пыль яркого меха легла на ее темную одежду.


— Это была крыса, миледи, — ответила Гита, проходя через дверь в личные покои. «Прекрасный. Мне кажется, сестра Матильда будет очень рада услышать об этом.


Элеонора вздрогнула при одной мысли об этом, но крепко обняла могучего охотника. — Я полагаю, вы убрали подарок?


Гита кивнула и быстро исчезла. Кто-то умолял войти у дверей общественных покоев настоятельницы.


Когда она вернулась, лицо горничной было бледным. — Краунер Ральф просит слова, миледи.


«Ваше выражение лица говорит мне ожидать тревожных новостей». Она опустила Артура на свою узкую кровать, где он быстро устроился поудобнее, чтобы заслуженно вздремнуть.


«Возле хижины отшельника найден труп».


Рука Элеоноры подлетела ко рту. — Брат Томас!


Мужской голос позвал: «Не бойся, моя госпожа. Это он нашел мертвеца на берегу ручья под его отшельничеством.


Элинор почувствовала, как пот страха начинает ползать между ее грудей. Сначала напуганная тем, что ее любимый монах был убит, теперь она беспокоилась о том, что ее крик выдал ее неизлечимую страсть к нему. Настоятельница выпрямилась и вошла в общественные залы с, как она надеялась, мрачным видом.


Выражение лица Ральфа стало смущенным, когда он увидел, как она нахмурилась. «Простите мою грубость. Когда я услышал ваше беспокойство, я хотел заверить вас, что все в порядке. Никто из нас не хочет, чтобы с этим хорошим человеком постигла беда.


«Я благодарю вас за быструю уверенность в том, что наш отшельник остается невредимым от злых людей, потому что он действительно любим и в монастыре, и в деревне». Вздохнув с облегчением от того, что она, кажется, не выдала свою тайну, Элеонора жестом разрешила Ральфу сесть.


Гита принесла к столу кувшин эля и блюдо с фруктами. Хотя многие считали сырые фрукты вредными для здоровья, она знала, что коронера мало интересовали такие распространенные советы, и он предпочитал фрукты в сыром виде. Он также был печально известен своим аппетитом. Блюдо было высоко нагромождено.


Ральф попытался поймать взгляд горничной.


Она держалась к нему спиной, затем поспешила прочь, пока не встала, склонив голову, на подходящем расстоянии от пары.


Он повернулся к настоятельнице. — Боюсь, труп может иметь какое-то отношение к этому монастырю.


— Как же так, добрый друг?


«Этот человек был не из деревни или монастыря, по крайней мере, ни брат Томас, ни я не узнали его, а по одежде можно было предположить, что он был богатым человеком». Он откусил яблоко, и половина его исчезла во рту. — Ваш монах предположил, что этот человек мог отправиться в Тиндаль в поисках лекарства от какой-то болезни. Я сказал, что обращусь к вам за помощью в его опознании.


Элеонора с интересом наклонила голову. «Брат Томас думал, что этот человек умер от какой-то болезни, или вы подозреваете насилие в качестве причины?»


— Ему перерезали горло, миледи.


Инстинктивно Элеонора коснулась своей шеи. «Возможно, бедняга так и не добрался до Тиндаля. Если он это сделал и его видели в больнице, брат Беорн, скорее всего, узнает его. Он беседует с теми, кто ищет здесь покоя и утешения. Поскольку мне было бы неприлично это делать, настоятель Эндрю должен сопровождать его как представителя монастыря, чтобы осмотреть тело.


— Я благодарен, моя госпожа. Любая информация откроет или закроет пути следования и сэкономит время на поиски того, кто это сделал».


«Можете ли вы сказать, как долго труп мог пролежать там?»


«Брат Томас нашел его сегодня утром на берегу пруда, где он часто занимается прогулками. Поскольку я присоединился к нему вчера, когда солнце стояло высоко в небе, я могу подтвердить отсутствие трупа.


— Я полагаю, никто из вас не помнит ничего, что сейчас могло бы иметь значение? Она улыбнулась, чтобы показать, что она имела в виду вопрос в шутку.


Ральф серьезно обдумал ее вопрос. «И не почувствовал вонь, которая быстро распространилась бы из-за жары. Это означает, что тело не было спрятано, и убийца не ждал, чтобы переместить его, пока мы не покинули пруд.


Некоторые находили обиду в грубой речи коронера. Элеонора никогда этого не делала. Она кивнула в ответ, сама не терпя отнимающих время многословий.


«К счастью, утренний дождь был слабым. Когда мы обыскивали сегодня берег, мы нашли много крови там, где был убит человек, возле дороги к хижине и на открытом месте. Оттуда мы увидели следы перетаскивания к кусту, где брат Томас нашел тело. Поскольку убийца не спрятал труп с большим умением и даже не закопал его, я подозреваю, что он торопился, или у него не было причин делать что-то большее, чем ненадолго откладывать обнаружение. Он покачал головой. — Нож тоже не нашли.


«Видел ли наш отшельник каких-нибудь незнакомцев по дороге или поблизости?»


«Он сказал нет. После того, как мы расстались вчера, он вернулся в свою хижину и уже не покидал ее. По его словам, день и вечер прошли как обычно. Небольшая работа в его саду. Молитвы. Еще один посетитель, кроме меня. Тот, кто, как он клянется, не совершит такого насилия. Он даже ни разу не видел, чтобы Нуте пришла за кувшином и корзиной, хотя иногда этого не происходит. Малыш старается его не беспокоить. Он пожал плечами.


«А как насчет странных звуков по ночам? Он соблюдает канцелярию и поэтому меньше других лежит в постели». Хотя она тщательно сформулировала это, она знала, что брат Томас страдал бессонными часами, когда был в монастыре, и имел обыкновение расхаживать по темному двору монастыря в поисках облегчения.


«Влюбленные время от времени проскальзывают по дорожке к пруду, — сказал он. Он знает их шепот и шаг. Звери тоже бродят, но он знаком с обычаями диких тварей. Ральф считал на пальцах. «Путешественники ищут убежища и избегают ночных дорог. Группа, которая этого не сделала бы, была бы многочисленной, вооруженной и достаточно громкой, чтобы разбудить нашего монаха. Он колебался, держась за большой палец. — Думаю, это все.


«Я не уверен, чего я надеялся добиться своими вопросами, и прошу прощения за вмешательство в дело, в котором у меня нет причин». Элеонора замолчала, и ее серые глаза потемнели от беспокойства.


«Ваши вопросы ведут меня к более аргументированному подходу, и поэтому я благодарен за ваш интерес. Будем молиться, чтобы этот человек был членом какой-то разбойничьей банды, проходившей мимо деревни, и погиб в ссоре».


Краунер и настоятель переглянулись, ни один из них ни на мгновение не поверил, что такое произошло.


— Вы добры, и я достаточно долго удерживал вас от работы. Она указала на Гиту. — Приор и послушник будут вызваны сразу. Я знаю, что они должны увидеть тело как можно скорее.


— Неестественная смерть никогда не приветствуется, миледи, но эта смерть особенно неуместна, учитывая вчерашний приезд моего брата и других со двора. Последние слова были произнесены тоном, похожим на собачье рычание. — Мне кажется, эта смерть может заставить некоторых из них забеспокоиться.


«Мы успокоим любые страхи», — ответила она, за уверенными словами скрывая собственное беспокойство. Она подозревала, что коронера беспокоила реакция его нелюбимого брата и сестры, в то время как ее больше беспокоила реакция отца Элидук. — Признаюсь, никому не будет приятно узнать об убийстве, совершенном у самых ворот монастыря, где королева Элеонора собиралась остановиться.


Поднявшись, коронер поклонился. «Я говорил опрометчиво. Вас нельзя винить, если люди дерутся или умирают за пределами этих стен. Будьте уверены, что мой брат, у которого нет ссоры с Тиндалем, сделает все возможное, чтобы успокоить всех, кто пришел от имени королевы.


Короткая улыбка тронула губы настоятельницы. «Я верю, что сэр Фульк будет утверждать, что он обеспечивает безопасность своего графства, и ни один невиновный не должен бояться насилия под его присмотром. Сила, с которой он должен представить свое дело, будет зависеть от характера этой нечистоты. Вернись со словом так быстро, как только сможешь. Об этом нужно сообщить твоему брату, и как можно скорее.


«Я надеюсь сначала назвать имя трупа», — ответил Ральф. «Если я смогу заверить своего брата, что стремление к правосудию находится в полном порядке, он может не чувствовать себя обязанным мешать моим поискам убийцы непродуманным вмешательством и тщетным притворством».


«Тогда я присоединю свои молитвы к вашим», — ответила Элеонора и позвала Гиту, чтобы она могла проинструктировать ее о том, что требуется для помощи венценосцу.


Глава тринадцатая


Отец Элидук шел по дорожке, ведущей от церкви. Оглянувшись на сырое каменное здание, он увидел, как густой мох зачернил стекло окна за алтарем. Он остановился, чтобы посмотреть на оскорбительный рост. Как предосудительно и непростительно!


Он тоже вздохнул с облегчением.


Ранее, когда он преклонил колени внутри для молитвы, он заметил, что свет в часовне был необъяснимо тусклым, несмотря на палящее летнее солнце снаружи. Этот полумрак отвлек его поклонение и наполнил его предчувствием. Теперь он знал, что Бог накрыл солнце облаком не для того, чтобы выразить зловещее недовольство смертными или возвестить о наступлении Судного дня. Темнота была вызвана исключительно неправильным уходом за алтарным окном.


Наверняка был кто-то, кто выполнял простую задачу по удалению вонючего мха. Был ли монастырь настолько беден, что нельзя было найти деревенского мужика, который вымыл бы окна для пользы своей души и гроша для своего живота? Подняв глаза к небу, он пробормотал: «Я не должен ожидать компетентности в месте, которым управляют дочери Евы». Выражение его лица говорило о том, что он был уверен, что Бог согласится.


Затем он быстро огляделся. Когда он не увидел никого поблизости, он закрыл глаза и позволил себе всего на мгновение отвернуться от мира и позволить своему духу дрейфовать в мире. Стоя неподвижно, он слушал пение птиц, звук такой сладкий, что у него сжалось сердце.


— Я скучаю по прекрасным хорам церкви милорда, — вздохнул он. Низкие мужские голоса, возносимые во славу Божию, возвышали его душу, в чем он часто нуждался, когда его земная работа становилась утомительной.


Мгновенье прошло. Он открыл глаза.


Элидук никогда не позволял своей душе баловаться долго.


Когда взгляд священника снова опустился на землю, он увидел немого слугу леди Авелины, спешащего к гостевым покоям с чем-то в руке. «Люди говорят, что один из них был проклят Богом за помощь злому отцу Симона, когда фракция де Монфор захватила короля Генриха в Льюисе», — пробормотал он, отчасти себе, а отчасти Богу. «Возможно, старый король поступил неразумно, обогатив иностранных родственников своей жены и выбрав среди них слишком много советников, но на коронации он был помазан святым маслом. Бог хмурится, когда люди не чтят тех, кого Он благословил».


В отличие от всех грехов, совершенных против старого короля, Кенард проявил нежную преданность своей госпоже во время долгого путешествия сюда. Если бы этот человек не потерял весь голос, Элидук подумал, будут ли его хвалить за верную службу, а не боялся за отсутствие речи.


На мгновение священник задумался о масштабах такой верности, которая была и похвальна, и полезна. Благочестиво сложив руки, Элидук склонил голову, словно в молитве, и продолжал наблюдать за слугой, пока тот не исчез в покоях.


По опыту Элидук, часто приходится игнорировать распространенные предположения. Священник никогда не отбрасывал неудобную реальность, чтобы продолжать лежать в мягком комфорте условностей. Он сделал свои собственные выводы. Люди, которые игнорировали исключения из любого общего правила, недолго выживали в борьбе за власть.


Его тонкие губы изогнулись в сдержанном юморе, когда он обратил эту логику от ситуации Кенарда к часто оплакиваемой неадекватности потомства Евы, один из которых правил здесь.


Что бы церковь ни проповедовала о дочерях Евы, предположения, которые он сам охотно высказывал в компании своих товарищей, Элидук знал, что есть женщины, которые не страдают нелогичностью ума и слабой решимостью, которые были обычными недостатками их пола. Одной из тех женщин, обладавших мужественным мужественным сердцем и мужественным умом, была настоятельница Элеонора.


Элидуку нравилась настоятельница Фонтевраудина, и он любил состязаться с ней в остроумии. Несмотря на то, что он всегда был уверен в своем окончательном триумфе, он находил ее более сложной задачей, чем большинство мужчин, и ему нравилось хорошее соперничество. Он не был настолько глуп, чтобы вообразить, что со временем она не сможет отточить свои таланты до более грозного мастерства. Ее ошибки были юношескими, рожденными неопытностью.


Если Бог даровал им двоим долгую жизнь, священник надеялся, что в будущем у них будет много состязаний с младшим ребенком барона Адама. Несмотря на незначительный статус Тиндальского монастыря, его лидер был исключительным по происхождению и способностям. Компетентные короли обращали внимание на такие вещи, а их королевы часто в большей степени. Что также радовало Элидук, так это возможность того, что он и эта настоятельница могут однажды объединиться для достижения какой-то общей цели. Ведь они оба служили Богу и Церкви.


— А пока, — мечтательно вздохнул он, — этот визит может стать моей последней победой над ней на какое-то время. Перед тем, как покинуть монастырь, он планировал совершить что-то очень важное для себя и своего сюзерена. Хотя дело будет сделано почти на ее глазах, он надеялся, что она не осознает его ценности для него ни сейчас, ни в будущем.


В обмен на ее невольное сотрудничество он оставит ей подарок. Это будет то, что выразит его признательность и будет иметь большую ценность для нее. Он знал, что за это она испытает глубокую благодарность, и она непременно пострадает . Честная женщина, она поймет, в каком долгу перед ним, и что она должна отплатить за услугу в будущем. К тому времени он определенно с нетерпением ждал.


Звук голосов позади него привлек его внимание. Прикрыв глаза от солнца, он обернулся.


Подошли трое мужчин.


Элидук узнал приора Эндрю. Его сопровождал костлявый великан-мирянин с сердитым выражением лица и светский человек, очень похожий на сэра Фулька. Священник пришел к выводу, что это, должно быть, младший брат шерифа.


Элидук сложил руки, склонил голову с должной серьезностью и подождал, пока люди подойдут ближе.


Первым заговорил со священником Краунер Ральф. — Вы из партии королевы?


Человек поменьше мог бы обидеться на резкий тон. Сопоставив потенциальное оскорбление с другими вопросами и решив, что это не имело большого значения, Элидук просто кивнул в знак согласия. Он знал репутацию коронера как человека честного и считал его умнее старшего Фулька.


— Рядом был найден мертвец, — сказал настоятель Эндрю заметно дрожащим голосом. «Брат Беорн и я хотим посмотреть, узнаем ли мы в нем человека, который мог обратиться за помощью в больницу».


Выражение лица Элидук отразило удивление, быстро смешанное с осторожностью. «Это открытие привело коронера в стены дома, посвященного Божьему миру. Могу ли я заключить, что смерть не была естественной?»


Ральф согласно кивнул, затем его лицо осветилось злой ухмылкой. «Возможно, он был одним из тех, кто охранял вас на пути сюда, отец. Хочешь пойти с нами? Хотя его горло было перерезано, он не слишком окровавлен».


— Возможно, вашему брату будет лучше сопровождать вас, Краунер.


Ральф презрительно фыркнул в ответ на быстрый ответ Элидук. За исключением брата Томаса, коронер считал, что у большинства священников крепкие желудки, чтобы полакомиться сочным мясом в сопровождении лучшего вина, и слабые, когда они сталкиваются с жестокостью смертных.


Скрестив руки на груди, он продолжал колоть мужчину. «Душа может парить, отец. Наш отшельник постарался его утешить. Знакомый священник мог бы более эффективно направить его к Богу».


Элидук задумчиво кивнул. «Поскольку я был тем, кого вы встретили первым, Он, должно быть, хочет, чтобы я сделал то, что вы предложили. Когда тело будет опознано, у шерифа и королевского закона будет достаточно времени, чтобы взять дело в свои руки.


Он подошел к настоятелю и жестом показал, что готов идти дальше.


Ральф нахмурился. Выражение его лица выдавало, насколько глубоко ему не нравилось недооценивать этого священника.


Когда они направились к мельнице и тропинке, ведущей в деревню Тиндал, сердце Элидук наполнилось радостью. Осмелится ли он надеяться, что это открытие означает, что Бог благоволит его делу?


Затем он понял, что убийство может иметь и другие значения, последствия, которые не сулят его надеждам ничего хорошего. Он поспешил дальше, его дух был подавлен осторожностью.


Глава четырнадцатая


Распухший труп был покрыт корчащимся одеялом мух.


Лицо приора Эндрю побледнело до цвета морской волны. Зажав рот ладонью, он бросился в ближайшие кусты, и его мучительно вырвало.


— Он был солдатом, — пробормотал Ральф Томасу, — и видел и живых, и мертвых с куда более тяжелыми ранами, чем этот перезрелый труп.


Наклонив голову в сторону покойника, монах прошептал: «Будьте готовы к еще большему изумлению».


Отец Элидук стоял на коленях в окровавленной грязи.


Глаза Ральфа расширились.


Его мантии были задраны вокруг бедер, прекрасно одетый священник горячо бормотал в ухо, которое никогда больше не узнает человеческий голос.


— Я позабочусь о нашем приоре, — сказал брат Томас и исчез в кустах.


Ральф посмотрел на брата Беорна, который стоял в нескольких футах от трупа. Мирянин оставался неподвижным и молчаливым, его глаза не мигали. Коронатор не мог решить, был ли человек ошеломлен ужасом этой сцены или впал в транс.


Элидук нарушил тишину с отвращением ворча. Поднявшись с тела, он с тревогой посмотрел на свои грязные колени, потом повернулся к Ральфу. — Бог исполнил твою молитву о знании, Краунер. Он указал на тело. «Это бренная плоть барона Отеса, его душа самым жестоким образом отторгнута и отправлена в руки божьи».


Если бы я поклялся в этом, подумал Ральф, я бы поклялся, что этот священник больше обезумел из-за грязи на коленях, чем из-за убийства одного из его отряда.


Отец Элидук мельком изучил лицо венценосца, затем нахмурился. «Без сомнения, это убийство. Королева Элеонора не обрадуется, узнав, что она не может послать сюда ни одного верного слугу, иначе какой-нибудь местный уголовник убьет его.


— Скорее всего, кто-то из вашей компании поссорился с этим человеком и нашел время для поездки более подходящим, — отрезал Ральф.


Элидук медленно поднял бровь. — Кого вы можете заподозрить, Краунер? Может быть, сэр Фульк?


Ральф покраснел от ярости.


Священник указал на Тиндаля. — Я только хочу указать, насколько абсурдно ваше обвинение. Если бы у кого-то из свиты королевы была причина совершить этот гнусный поступок, ты думаешь, он стал бы ждать до сих пор? В дальнем путешествии часто появлялась возможность совершить убийство, да и бегство было бы легче. Если бы убийца скрыл свою личность и последовал за нами, он нашел бы суматоху постоялых дворов более подходящей для быстрого убийства и безопасного побега. По этим причинам я советую вам искать человека, который это сделал, ближе к тем, кто живет поблизости».


Хотя Ральф неохотно признал, что священник прав, он не сказал ему об этом. Он заставил себя охладиться и повернулся, чтобы посмотреть, как брат Томас помогает приору спускаться по скользкому участку насыпи к пруду.


Брат Беорн начал бормотать что-то похожее на молитву, затем прикрыл рот рукой, словно опасаясь, что его слова могут быть подслушаны.


С еще более хмурым взглядом Ральф ждал, пока двое мужчин подойдут.


— Простите мою слабость, — умолял настоятель Эндрю с явным смущением. «Сегодня я постился».


«Можете ли вы назвать имя этого трупа?» — спросил Ральф.


Выражение лица отца Элидука оставалось бесстрастным, как будто он не обиделся, когда коронер потребовал подтверждения слов священника. Вместо этого он вырвал с корнем пригоршню высокой травы и начал соскабливать землю коленями.


Эндрю кивнул. — Это барон Отес. Я стоял с настоятельницей Элеонорой, чтобы поприветствовать группу королевы и хорошо его запомнить.


Сделав паузу, Элидук взглянул на приора. — Вы, кажется, были потрясены, увидев его тогда, — заметил он, а затем с новой силой принялся растирать засохшую грязь.


Если кто-то столь бледный и мог побледнеть еще больше, то это удалось Эндрю.


Долгую тишину между мужчинами нарушал только журчание ручья, направлявшегося на мельницу монастыря.


Элидук бросил илистую траву в текущую воду и осторожно опустил мантию. «Возможно, я принял шок за боль, когда вы закричали», — продолжил он, его тон был лишен какого-либо особого смысла. — Ты неловко отступил назад, и я боялся, что ты поранился.


«Да». Двусмысленный ответ Эндрю был едва слышен.


Томас мягко коснулся руки своего начальника. «Мне кажется, нашему приору нужно отдохнуть в тени моей хижины. День жаркий, а изуродованный труп этого барона воняет так, что беспокоит любого, не говоря уже о том, кто постился.


Коронер кивнул. Когда он обернулся, чтобы поговорить с двумя другими мужчинами, он увидел, что отец Элидук уходит.


Жрец жестом велел ошеломленному Беорну вернуться в монастырь. Пренебрегая всеми любезностями, Элидук не попросил разрешения уйти от человека короля и не спросил, есть ли у коронера дополнительные вопросы.


Ральф ничего не сказал. Его губы дернулись от насмешливого удовлетворения, зная, что ему удалось оскорбить этого высокомерного священника. — Рад досаждать тебе, — пробормотал он, наблюдая, как монах исчезает.


Тем временем Томас помог приору Эндрю подняться по крутой тропе, оставив коронера наедине с трупом.


***


Эндрю вцепился в пустой лабиринт с такой силой, что побелели костяшки пальцев.


Томас налил еще эля из запотевшего кувшина. — Мне любопытно узнать, почему этот священник присоединился к вам и коронеру по пути из Тиндаля.


— Его зовут отец Элидук, — прошептал приор.


Монах почти признался, что знал это, но быстро передумал. Вместо этого он сел на край грубой скамьи и стал ждать, что еще скажет этот человек, который редко выказывал такое беспокойство.


Несмотря на то, что он прижимал пальцы к глазам, приор не смог остановить слезы, катившиеся по его щекам.


— Вы случайно не знали покойника? Фома знал, что пост никогда прежде не вызывал слез у его прежнего.


— Да, и у меня нет причин любить его. Эндрю поднял свою чашку и осушил ее одним глотком.


Томас снова наполнил его. — Какая бы у вас ни была ссора с бароном, она наверняка была давно и до того, как вы дали клятву.


«Твоя верность и вера в меня радуют мое сердце, брат». Эндрю протянул руку и коснулся рукава Томаса. «Мы оба прожили в этом мире достаточно долго, чтобы помнить, как человеческие пути могут причинить смертным сердцам боль и злобу».


Кратковременно схватив грубую руку своего настоятеля, монах кивнул. Что касается верности, то Эндрю заслужил ее вскоре после прибытия Томаса. Настоятель, который тогда был привратником, заметил сильное сходство между новым монахом и другим человеком высокого ранга. Почувствовав волнение Фомы, Эндрю заметил, что у всех людей есть секреты, которые можно оставить спрятанными в глубине сердца, и никогда больше не упоминал об этом. С того дня монах знал, что этот настоятель был мастером в искусстве сострадания и успокоения человеческих страхов.


«Вы знаете, что я служил Симону де Монфору и сражался в Ившеме, прежде чем поступил в этот монастырь».


— Это ты сказал мне вскоре после того, как я прибыл в Тиндаль.


«И я также сообщил настоятельнице Элеоноре о своем прошлом, зная, что ее семья поддерживала короля Генриха. Наша госпожа простила меня с присущей ей грацией.


— И с тех пор ты вознаграждаешь ее верной службой. Бог не только благословил этот монастырь мудрой и сострадательной настоятельницей, но и дал нам достойного человека в качестве настоятельницы».


«Чего я не сказал ей, потому что не видел тогда причины, так это того, что мой любимый брат тоже сражался со мной в той битве».


Томас поднял бровь, отхлебнул пива и стал ждать.


"Он был убит." Эндрю замолчал. Хотя он закрыл лицо, глубокие морщины на его лбу выдавали перенесенное горе. «Смерть в битве за благородство не должна…» Его последние слова наткнулись на острую боль его горя, и он не мог говорить дальше.


«Многие достойные похвалы люди сражались за де Монфора, и некоторые считают его святым, заявляющим о чудесах на его могиле. Общеизвестно, что сам король Эдуард до самого конца оказывал большую благосклонность делу графа.


«Это не было причиной, которая опозорила моего брата». Выпрямив спину, Эндрю вытер щеки, его лицо стало багровым от гнева. «Бесчестье измазали нашу семью, как навоз из свинарника».


— И барон Отс был замешан?


"Более! Он был ответственным человеком».


Монах налил им обоим еще эля.


Глубоко вздохнув, Эндрю начал говорить так, словно поток слов мог исцелить его, как выделение гноя из гноящейся раны. «Мы с братом были рядом, когда пал граф Лестер. Там я получил рану в ногу, которая беспокоит меня до сих пор, и мой брат остановил кровотечение, что спасло мне жизнь. Если бы он не торопился, он мог бы спасти свое собственное. Прежде чем он успел сбежать, нас схватили люди барона Отеса.


— Я думал, тебя схватил кто-то другой.


— Нет, брат, хотя именно граф Корнуолл окончательно решил мою судьбу и потребовал пощады для многих других, сражавшихся за де Монфора. Он зажмурил глаза. «Если бы мой брат был жив, я не сомневаюсь, что мы оба получили бы такое же помилование».


«Продолжайте, пожалуйста. Я больше не буду вас прерывать.


«Мало что можно рассказать. Барон Отес решил, что моя рана скоро убьет меня, но он кастрировал моего брата, как другие сделали де Монфора, а затем ударил его ножом в спину, чтобы предположить, что он бежал с поля боя из трусости. Чтобы еще больше оскорбить нашу семью, барон засунул себе в рот гениталии моего брата». Протягивая руки, как бы умоляя Бога изгнать воспоминание, Андрей завыл от невыразимой муки.


Томас сжал руки мужчины, понимая одну причину его неизлечимой боли. «Не вините себя в том, что произошло, приор. Вы ничего не могли сделать, чтобы спасти его.


«Из-за того, что я не пытался, я должен был умереть незапятнанным».


— Твой брат хотел бы, чтобы ты жил и молился за его душу.


— Как и каждый день с тех пор.


— Тогда вы сослужили ему гораздо большую службу, чем любая безнадежная попытка спасти ему жизнь. Ты был слишком слаб, чтобы добиться успеха. Если бы вас обоих убили, это не послужило бы хорошей цели.


Когда его судорожные рыдания закончились, Эндрю вдавил кулак в шероховатую древесину стола. «Бывают короткие мгновения, когда Бог дарует моему сердцу мир, брат, и многие другие, когда я знаю, что впереди меня ждет долгое покаяние». Он склонил голову. «Из этой истории вы можете понять, почему у меня есть причины ненавидеть барона и, возможно, злобно радоваться тому, что кто-то убил его».


— Тебя действительно тошнило при виде его перерезанного горла, что говорит скорее об ужасе, чем о какой-либо радости, — мягко сказал Томас.


Эндрю пожал плечами. — Отец Элидук так не рассуждал. Когда он предположил, что я вскрикнула от шока при виде барона в компании королевы, я спросила себя, видел ли он темное пятно в моей душе».


На этот раз Томас сделал большой глоток эля и быстро наполнил лабиринт. — Сомневаюсь, что священник знает что-нибудь об истории между вами и бароном.


И все же он боялся, что Эндрю может оказаться прав. Элидук много знал о грехах людей и часто использовал их секреты, чтобы заставить их выполнять свои приказы. То, что священник никогда не делал этого ради личной выгоды, делало его интриги не менее ужасающими для жертв.


«Он учуял мой страх», — сказал настоятель.


— Затем быстро добавил, что, должно быть, неверно истолковал твой крик. Наверняка все, что хотел сделать этот священник, — это упрекнуть нашего коронатора в том, что он предположил, что убийца спрятался на вечеринке королевы. Чтобы сместить фокус их обсуждения с Эндрю, Томас добавил: «Я подозреваю, что цель его замечаний состояла в том, чтобы доказать, насколько нелогичен коронер, а не в том, чтобы выдвинуть обвинение, которое могло бы вызвать подозрение у вас или на честность нашего монастыря. ”


— Может быть, ты имеешь на это право, брат. Как священник, отец Элидук никогда бы не оспаривал Тиндаля, и я не могу придумать ни одной причины, по которой он мог бы указать на меня обвиняющим пальцем. Хотя мои родственники владеют землей и небольшим богатством, они не носят никаких титулов и имеют лишь небольшое право на них. Конечно, я недостойна внимания человека, который служит такому могущественному владыке церкви.


Если бы они обсуждали какого-нибудь священника, кроме этого, Томас мог бы согласиться. Монах не мог сразу сбросить со счетов возможность того, что у священника были причины клеветать на монастырь Тиндаль или оклеветать его настоятеля, и не видел в этом никакой пользы. Однако ничто из того, что делал священник, не могло его удивить. Элидук был иллюзорен, как хитрая форель, в служении интересам своего лорда.


Тем не менее Фома знал, что церковь завидовала своей власти над своими служителями по обету и боролась, как медведица с медвежатами, против любых притязаний на юрисдикцию светского закона. Было бы весьма необычно, если бы священник ранга Элидук намекнул человеку короля, что у приора могли быть мотивы для кровопролития или что какой-либо монастырь был настолько небрежным, чтобы укрыть его.


— Отец Элидук, конечно, не имел в виду ничего дурного, — сказал наконец Томас. — Чтобы кто-нибудь не был настолько глуп, чтобы предположить вашу вину в этом преступлении, вам следует рассказать свою историю настоятельнице Элеоноре, если вы еще этого не сделали. Как и я, она будет знать, что вы невиновны в любом насилии. Узнав, как жестоко барон Отес обошелся с вашим братом, она укрепит ее решимость защищать вас.


«Должен ли я рассказать и Краунеру Ральфу?»


— Ты бы сказал ему?


«Он честный человек. Нет причин опасаться несправедливости с его стороны».


«Помните, что наша настоятельница обязана определить, как следует поступить, если вас обвинят. Вы не подчиняетесь королевскому закону».


— Я оставлю решение об информировании нашего коронера настоятельнице Элеоноре. Эндрю поднялся. "Ты хороший человек! В прошлом я признавался в своей ненависти к тому, кто убил моего брата. Разговор с тобой принес больше покоя моему сердцу». Он улыбнулся. «Мы скучаем по тебе в монастыре. Ты еще долго будешь оставаться в этой хижине?


"Не могу сказать. Бог не указал, что я освобожден от своего обета».


«Когда Он это сделает, мы с радостью встретим вас обратно». Андрей протянул руки отшельнику. «Нет необходимости сопровождать меня. Я полностью восстановил свои силы, и монастырь рядом. Дай Бог тебе мира, брат».


Следуя за своим до двери, Томас смотрел, как Эндрю идет по дороге, пока не исчез за поворотом в направлении Тиндаля.


Хотя он знал, что настоятельница Элеонора имеет право решать, должен ли человек короля слушать историю Эндрю, он боялся отца Элидук больше, чем осмелился признаться кому-либо. Ральф был другом Тиндаля. Священник может и не быть, несмотря на все веские причины полагать, что должен. На случай, если Элидук планировал пожертвовать добрым приором ради какой-то неизвестной цели, у Томаса возникло искушение рассказать коронеру историю приора.


Поняв, что он собирается обойти настоятельницу Элеонору, монах покачал головой. Ничто из этого не входило в его обязанности, напомнил он себе. Его настоятельница была лидером всех религий Тиндаля. Она одна имела право принимать решения в этом вопросе.


Он закрыл глаза и попросил прощения за такую высокомерную гордость. В конце концов, он был всего лишь монахом, не имеющим никакой власти.


Внезапно он скорее почувствовал, чем услышал мягкое приближение. Волосы на его шее зашевелились. Он обернулся, опасаясь опасности.


В туманном свете жаркого солнца у дверей хижины неподвижно стоял молодой человек. Он был прекрасен, как один из Божьих ангелов.


Пораженный красивым юношей, Фому охватила необыкновенная похоть.


Молодой человек шагнул к нему. — Ты отшельник из Тиндаля?


Томас кивнул.


— Прошу благословения, — сказал юноша и встал на колени у ног отшельника.


— Я исполню это желание, — ответил Фома дрожащим голосом, — хотя я и не святой человек и не достоин такого почтения. Он потянулся, чтобы поднять юношу на ноги, но тут же отпрянул, напуганный непреодолимым желанием этого человека. Он спросил хриплым голосом: «Как тебя зовут?»


«Саймон».


Глава пятнадцатая


Настоятельница Элеонора смотрела в открытое окно, выходившее на обширную территорию ее монастыря. Тяжесть на сердце душила ее так же сильно, как и летняя жара. Прижав кулак к груди, она молила о мужском спокойствии и силе не плакать, как хрупкая женщина, которой она была.


Она обернулась.


Щеки приора Эндрю были мокры от слез, достаточных для них обоих.


— Я не знала обстоятельств смерти вашего брата, — тихо сказала она.


— Я должен был признаться в этом раньше.


«Хотя наши семьи сражались на разных сторонах восстания, мы с тобой поклялись в верности гораздо более могущественному Господу, чем любой земной король». Она помедлила и посмотрела на своего настоятеля с состраданием. — Вступив в Орден Фонтевро, вы поклялись, что будете следовать указаниям настоятельницы с послушанием, которым любой хороший сын обязан своей матери. Эту клятву вы выполнили словом и духом повеления. Она криво улыбнулась. — Это больше, чем большинство смертных допускают по какому-либо правилу.


— Тогда я дважды обманул ваше доверие, миледи. Я скрывал от тебя эту часть своего прошлого. Поступая так, я могу обесчестить этот дом». Эндрю склонил голову. «Я ухожу в отставку. Более достойный человек, чем я, должен служить вашим приором.


Элинор украдкой провела пальцами по глазам, чтобы убедиться, что слезы не выдали ее чувств. «Прежде чем я приму какое-либо решение по этому заявлению, я должен сначала задать вопрос, на который мне нужен ответ, соответствующий вашим обетам и посвящению в служении Богу». Она изо всех сил пыталась сохранить ровный голос. — Вы убили барона Отеса, как поклялись на поле битвы при Ившеме?


Эндрю не колебался. «Я невиновен в его убийстве. Эта клятва после смерти моего брата была дана в агонии горя и подпитывалась страданием моего лихорадочного тела. Не задумываясь, признаюсь, я ненавидел барона сверх всякой причины и даже воображал, какую пытку я хотел подвергнуть его в отместку. С тех пор я узнал, насколько пуста месть. Каждое утро, вставая, я читаю Божьи заповеди, прежде чем произношу свои молитвы. Таким образом, мне напоминают, что Он ненавидит убийство даже ради праведной мести».


— Вы проявляете большую мудрость, приор. Нам всем было бы неплохо последовать вашей практике.


— Этих добрых слов больше, чем заслуживает этот несчастный человек.


Чтобы дрожащие руки не выдали ее страдания, Элеонора засунула их в рукава и нахмурилась. «Что касается твоей просьбы вернуться к жизни простого монаха…» Она остановилась и подождала, пока он встретится с ней взглядом, когда произнесла свое решение. «Я не могу исполнить твое желание. Оставаться на своем месте со всем бременем, которое оно несет, — это не только ваш долг, но и ваше покаяние».


"Моя леди…"


«Я также не позволю дальнейших дискуссий по этому вопросу». Ее серые глаза потемнели. «То, что случилось с вашим братом, было преступным по закону божьему, а также по правилам ведения боя, и с этого дня его имя будет включено в ежедневные молитвы наших монахинь. Я тоже буду просить у Бога милости для него, пока я остаюсь на этой земле».


«Моя благодарность выше смертных». Он упал на колени.


— Однако вы и ваш брат поддержали де Монфора.


«Мы боролись за его принципы, миледи, что все люди имеют право на справедливое управление. Война велась исключительно для того, чтобы добиться большего голоса англичан, а не для того, чтобы свергнуть короля Генриха с престола. Если бы мы верили, что граф Лестер хочет сменить короля-помазанника, мы бы не присоединились к его делу».


«Мой отец считал, что его амбиции достигли трона. Столь же почтенные люди согласились с тобой и твоим братом. Как бы то ни было, наш новый король тоже ехал рядом с графом, а мой старший брат был рядом с лордом Эдуардом, пока оба не почувствовали угрозу со стороны власти де Монфора.


— Я никогда не был изменником королевской власти, — прошептал Андрей, — и остаюсь истинным подданным нашего короля.


«Вставай, приор. Я никогда не сомневался в твоей верности, но мирские привязанности часто изменчивы. Человеческий разум и сердца слишком порочны, чтобы следовать им без вопросов. Только Божий замысел заслуживает доверия, ибо Он один совершенен». Она вздохнула. — А Тиндальский монастырь принадлежит Богу. Какими бы верными мы ни были помазанникам-царям, у нас есть более высокая преданность, и мы должны твердо следовать Его указаниям. Каким бы недостойным я ни был, я здесь лидер, а ты в моей власти. Именем Царицы Небесной я требую, чтобы вы поклялись никогда больше не скрывать от меня ничего, что я должен знать.


Он открыл рот, чтобы заговорить. Слов не возникло. Он кивнул, соглашаясь.


Опасаясь за его слабую ногу, Элеонора позволила ему сесть в ее присутствии. «Ты показал себя мне хорошим сыном. Ваш брат своим бескорыстным поступком, спасшим вам жизнь, был столь же предан требованиям родства. В вас обоих я вижу благородных людей. Она глубоко вздохнула. «Мой отец, может быть, и рассказывал мне кое-какие истории о бароне, но я не подозревал о глубинах его злодеяний. Вы должны рассказать мне больше о нем. У меня есть обязательства перед другими посланниками, нашей новой королевой и репутацией нашего монастыря. Хотя барон Отес, несомненно, стал жертвой кого-то не из Тиндаля, он был нашим гостем.


— Я никогда не искала о нем новостей с тех пор, как приняла обеты и нашла здесь свой дом, миледи.


— Наверняка вы помните что-нибудь из его привычек и характера из прошлого.


Приор схватил его за бедро и вздрогнул. «Как ни замутнена моя память от горя, некоторые могут усомниться в правдивости того, что я говорю. Другие будут клясться, что разделяют мое мнение. Подобно гончей, барон усердно охотился за любой добычей, чье падение принесло бы ему пользу. Хотя стремление к мирскому влиянию от имени семьи ожидаемо и почетно, ему не хватало сдержанности в своих методах. За деньги и угрозы он купил информацию, которая уничтожила одних и заставила других поддержать его с гораздо более громким одобрением, чем он того заслуживал».


«Конечно, не все его уловки сработали».


— Я указываю на его убийство.


«Этот поступок предполагает как минимум одну неудачу», — ответила она, устраиваясь в своем кресле. Одним пальцем она провела по глубокой резьбе на руках и погрузилась в беспокойные размышления. «Когда он разговаривал со мной, он действительно проявлял глубокую озабоченность судьбой своей души».


«У человека, которого я знал, в сердце было мало места для Бога».


«Возможно, он запоздало испугался адского огня».


Выражение лица Эндрю выдало мимолетное сомнение, прежде чем он кивнул.


«Он хотел оставить землю монастырю в обмен на молитвы после своей смерти».


«По приезду он узнал меня, как и я его. Сомневаюсь, что он сделал бы такой подарок, не потребовав, чтобы я каким-то образом страдала. Хотя страх перед адом, возможно, наконец закрался в его сердце, улитка могла пересечь поверхность земли, прежде чем этот человек когда-либо сделал подарок, не ожидая какой-либо мирской выгоды».


— Ты имеешь на это право, — сказала Элеонора. «Без платы, шерсти и плодородной земли для обильных урожаев Тиндаль не может обеспечить наших монахов, чей долг — молиться. Несмотря на то, что большинство даров приходит с благородными просьбами, Бог не одобряет ничего неблагородного, чтобы уберечь монастырь от долгов. Я сказал барону, что должен отказаться от любого подарка, если он запросил цену.


Эндрю опустил глаза, а затем поднял глаза с явным ужасом. — Когда вы ему отказали, он не угрожал расправой?


Элеоноре потребовалось время, чтобы подобрать слова, поскольку она вспомнила предположение барона о том, что король Эдуард может рассердиться на тех, кто поможет человеку, который когда-то обнажил меч против помазанного короля. — Думаю, он был слишком удивлен моим решением придумать подходящую месть, — сказала она наконец, надеясь, что Эндрю не расслышал ложь в ее голосе.


Глава шестнадцатая


"Ты пьян." Ральф потянулся за кувшином эля.


— Будь у тебя хоть немного здравого смысла, ты бы тоже, — ответил Фульк, вытаскивая кувшин из рук брата. После долгого и тщательного изучения внутрь он вылил остатки янтарной жидкости в рот. — Это все, что ты можешь мне предложить? Он швырнул его на стол, отрыгнув, как боров, хрюкающий от помоев.


«Кровь, Фульк! Моя дочь спит. Если ты ее напугаешь, я сдеру с тебя кожу.


— Не раньше, чем Дьявол поджарит твоего, братишка. Его хмурый взгляд дрогнул. «Было время, когда ты поил мужчин под столом, а потом трахал их девок. Ты не святой.


«С тех пор я стал мужем и отцом».


«Как и я, или, по крайней мере, я был отцом, пока младенцы не умерли. Жена давно бесплодна. В последнее время она отказала мне в своей постели. Похоже, священник считает совокупление без потомства не более чем греховной похотью. Теперь я ищу облегчения…»


«Боже, храни меня от твоих рассказов о слабых ощупываниях и жалких совокуплениях. Мне все равно."


Фульк поднял кулак и заревел от возмущения.


Ральф схватил его за запястье. — Если ты побеспокоишь Сибели, — прошипел он, — клянусь, я позабочусь, чтобы у тебя между ног не осталось ничего, чем можно было бы ткнуть любую женщину.


— Кокеней, — прорычал шериф, но голос его понизился, а гнев быстро угас. Свободной рукой он показал согласие.


Двое мужчин замолчали, прислушиваясь к любому звуку страдания от спящего ребенка.


Все было тихо.


— Еще эля, — прошептал Фульк, — если у вас нет приличного вина, чтобы угостить вашего благородного брата.


В ответ Ральф подтолкнул к нему тарелку с холодной птицей и хлебом, затем уступил и наполнил кувшин элем. «Из сострадания к бездушным зверям ты можешь остаться на ночь. Если бы ты пошел обратно в монастырь, ты бы потерял сознание, тебя бы съела какая-нибудь дикая тварь и отравила бедное животное своей грязной плотью. Он указал на угол комнаты. «Там достаточно соломы для кровати».


Фульк ничего не сказал, прижимая чашку к груди. Он заметно дрожал.


— Я не буду кастрировать тебя во сне, — сказал Ральф, хватая с тарелки пригоршню курицы. — Даю слово.


Покачав головой, шериф шумно осушил свою чашку и потянулся к кувшину.


С большой осторожностью Ральф оторвал от крыла кусочки плоти и засунул их себе в рот.


"Мне страшно." Слова Фулька были почти неслышны.


Коронер ухмыльнулся.


— Не из вас.


Ральф пожал плечами.


— Я не убивал его.


— У тебя было достаточно причин.


— Я только что подтвердил свою невиновность.


«Бог был милостив, и я ни разу не встретил этого человека за свое короткое время при дворе. Судя по рассказам, которые я слышал о нем, возможно, вам следовало перерезать ему горло. Ральф бросил обнаженные птичьи кости к ногам шерифа. «Что касается сомнений в вашей честности, вы бы поставили под сомнение мою честность, если бы наши ситуации поменялись местами. Скажи мне, почему я должен сделать вывод, что ты говоришь правду?


«Будьте осторожны, как вы продолжаете. Если меня повесят, помни, что Одо получит землю в пользование, как он определяет Божью работу, дорогой брат. Вы мало что выиграете, за исключением, пожалуй, ответственности по уходу за моей вдовой.


— Ты слишком долго был среди коварных людей, Фульк. Если бы я страстно желал титула или наследства, я мог бы убить тебя, когда мы были мальчишками, и достаточно хорошо замаскировать поступок под несчастный случай. Зачем ждать до сих пор?»


Перегнувшись через стол, Фульк схватил брата за руку. — Если ты мне не веришь, я поклянусь любой святой реликвией по твоему выбору! Я не убивал барона Отеса, хотя ты прекрасно знаешь, что я мог бы этого пожелать.


Ральф с отвращением посмотрел на руку шерифа. «Не клянись. Я думаю, ты бы солгал Самому Богу.


"Почему ты меня ненавидишь?" Фульк откинулся на спинку кресла. Даже с выражением его лица, замаскированным тенями, он выглядел побежденным.


— Ты никогда не давал мне повода любить.


Старший брат покачал головой, словно пораженный.


«Если вы не можете вспомнить насмешки или жестокие шутки, когда мы были мальчишками, то у меня как у мужчины нет желания напоминать вам об этом. Пока мы будем далеко друг от друга, Фульк, мы останемся достаточно мирными братьями.


«Мы родственники».


— То, что ты говоришь это, означает только то, что ты хочешь что-то от меня.


«Найдите человека, убившего барона Отеса, сделайте это быстро и не допускайте, чтобы все подозрения пали на меня».


— Ты шериф этой земли. Я всего лишь ваш скромный венценосец и брат, которого вы мало уважаете.


«Разве я не взял тебя в свой дом, когда ты бежал отсюда? Разве я не нашел тебе женщину с землей?


«Ваша супруга тепло встретила меня в моем горе. Ты поздоровался со мной один раз, а потом говорил только тогда, когда это соответствовало твоей цели. Что касается жены, которую ты дал мне, она подарила мне дочь, которая вернула мне вкус меда в мою жизнь. Я дорожу ребенком гораздо больше, чем землей».


"Ты мне должен."


— Как я уже сказал, я вернул этот долг.


Фульк наклонился вперед, стиснув зубы от ярости.


Оттолкнув пьяного брата назад, Ральф наполнил свой лабиринт и сделал большой глоток. — Если вы согласитесь на несколько простых условий, я сделаю так, как вы просите.


Шериф опустил голову.


Ральф подошел к стене, где на крючке висел его меч, и вернулся с оружием в руке. «Поскольку это представляет собой крест, на котором был распят наш Господь, я прошу вас положить руку на рукоять и поклясться, что вы согласитесь с моими требованиями и никогда не предадите свое слово».


Фульк положил ладонь на рукоять и хмыкнул.


"Хорошо." Положив оружие на стол, он повернулся к брату. «Мои условия просты. Во-первых, держитесь подальше от меня, пока убийца не будет найден. Позже вы можете сколько угодно прихорашиваться, как каплун, и лгать своим друзьям в суде о том, как ловко вы поймали убийцу. Клянусь поддержать ваш рассказ, если потребуется. Последние условия заключаются в том, что вы перестанете планировать какие-либо дальнейшие предложения руки и сердца для меня и вернетесь, чтобы преклонить колени у ног короля, оставив меня навеки в покое».


Фульк кивнул, но его голова стала слишком тяжелой, чтобы держать ее. Его глаза закрылись, и он соскользнул со скамьи на пол.


Ральф обошел стол и посмотрел на человека, одетого в мантию из тонкой ткани, распростертого на земляном полу. Верил ли он утверждению Фулька о невиновности в этом убийстве? Сделал он это или нет, но он знал, что должен подтвердить правду в любом случае, а затем решить, что делать, если его брат солгал.


Шериф начал храпеть.


-- Бог проклял меня такими братьями, -- пробормотал коронер. Затем он схватил Фулька под мышки и потащил к куче соломы, где глава семейства мог отоспаться от своего пьяного угара.


Глава семнадцатая


Утренний свет, пляшущий на пруду, не приносил Томасу обычной радости. Он был слишком утомлен, чтобы чувствовать что-либо, кроме тяжести усталости, и его глаза горели, словно присыпанные песком.


Напуганный своей реакцией на вчерашнего посетителя, он мало спал. По крайней мере, его плоть успокоилась после бессонных часов. Он зевнул.


С полузакрытыми веками он посмотрел на Саймона.


Молодой человек сидел на берегу, глядя на ручей, текущий к мельнице монастыря, и сдирая кору со сломанной ветки.


Попав в скит, Симон ел и пил с отменным аппетитом, не выражая никакой благодарности за гостеприимство. Встав на колени у маленького алтаря, он принял предложение лечь в постель Томаса, опять же без благодарности, и крепко проспал всю ночь. Монах лег на свою грубую скамью, чтобы терпеть темные часы до рассвета.


Невежливое сердце противоречит красивому лицу мальчика, сказал себе Томас. С облегчением он понял, что Саймон больше не искушает его. Теперь ему не терпелось отправить юношу в путь. «Когда ты приехал, ты сказал мне, что ищешь понимания, сын мой», — крикнул он. — Ты больше ничего не говорил об этой тоске со вчерашнего дня.


Саймон провел ногтем по влажной и нежной древесине, проделал в ней дырку и отбросил ее в сторону.


«Если бы я знал, что вас беспокоит, я мог бы предложить направление, если не ответы». В этом визите было что-то, что встревожило Томаса, кроме его кратковременной похоти и вторжения в его одиночество. Если бы только его разум не был так притуплен недосыпанием. Он не мог понять причину.


— Я думал, святые умеют читать души.


Несмотря на то, что слова были дерзкими, Томас предпочел не отвечать тем же. Несмотря на тон Саймона, морщины на лбу юноши свидетельствовали о искреннем беспокойстве. «Если вы ищете святого, вам лучше отправиться в другое место», — наконец сказал монах. «Мои грехи воняют, как грехи других людей. Любой совет, который я даю, исходит из смертной неудачи, а не из святости».


Саймон выглядел странно облегченным. «Я благодарен за эти слова», — сказал он. — Я боялся, что мои серьезные недостатки приведут тебя в ужас.


«Жестокость делает», — ответил монах. — Еще немного.


Саймон замолчал, взял камень и перебросил его через ручей. «Что такое жестокость?» Он не смотрел на Томаса, когда говорил.


— Что ты сделал, чтобы задать этот вопрос?


Он ответил, пожав плечами.


— Переспал с женщиной против ее воли? Это предположение было достаточно простым предположением, учитывая молодость мальчика, подумал монах.


«Вы понимаете тайны души!» Саймон поднял еще один камень, на этот раз швырнув его в куст, из-под которого чирикала невидимая птица. «В вашем вопросе содержится ложное утверждение. Женщины могут заявлять, что они сопротивляются и, таким образом, остаются невиновными в том, что делает мужчина, но сатана ослепляет их к истине. Их природа - соблазнять людей на грех. Это они разрушают нашу волю к добродетели, а нас несправедливо оскорбляют».


«Некоторые могут согласиться с вами, хотя это утверждение ошибочно. Разве нет законов против изнасилований? Этот факт говорит о том, что некоторые женщины могут быть принуждены мужчинами к запретному совокуплению».


Саймон выглядел обеспокоенным. «Я обманывал девственниц. Только низкорожденные девки. Одна после этого выла как сучка, утверждая, что не хотела. Она солгала."


«Как бы то ни было, твоя похоть была греховной. Вы совершили покаяние?»


— Я здесь, не так ли?


Томас изо всех сил старался не показывать своего раздражения. Мой покой был нарушен, думал он, разрушен напрасно. Это неблагодарное существо не испытывает мук вины. Он пришел исключительно ради вида. «Ты отомстил за все девственные головы, которые ты сломал?» — отрезал он.


«Ни одна из них не была девственницей высокого ранга». Саймон бросил еще один камень. Этот утонул в момент удара о воду.


Сжав кулак из-за того, что Саймон не беспокоится о какой-либо травме, которую он мог нанести, Томас жаждал наказать молодого человека. Вместо этого он замолчал, задаваясь вопросом, был ли он более добродетельным, чем этот юноша. До прихода в монастырь Тиндаль его мало заботили женщины, с которыми он спал в лондонских гостиницах. Конечно, он не смеет увещевать, когда он совершил те же проступки.


Однако ни одна из женщин не была девственницей, и он никогда не принуждал нежелающих. Поддаваться похоти может быть грехом для обоих, но он пытался доставить удовольствие в обмен на облегчение, которое давала ему каждая женщина. Когда он предположил священнику, что сделал это из благодарности, этот человек заявил, что его предполагаемое внимание было извращено злобой самого поступка.


Грех или нет, но он хотел быть добрым. По слишком явному пренебрежению в тоне Саймона Томас понял, что молодого человека совершенно не волновало, что девушки истекали кровью без всякой радости.


Саймон вскочил на ноги, протягивая руки в мольбе. «Разве ты не понимаешь? Женщины подобны змею Эдема, соблазняющему меня невыносимо страдать от похоти. После того, как мое семя высвобождается, я в ужасе отступаю от них. Я осквернен их рептильной слизью. Я слышу, как сатана смеется, а я плачу, зная, как эти твари развратили меня».


— Мы все рождены женщинами, — сказал Томас, пытаясь успокоить его разумом. «Даже наш Господь».


Саймон напрягся. «Его мать была девственницей, зачавшей без греха».


«Своя мать…»


«Не может быть никакого сравнения. Я могу показать ей честь, сыновний долг, но женщина, родившая меня, была проклята болью Евы и остается проникнутой несовершенством своего пола».


Поняв, что защита женщин, даже основанная на Девственнице, потерпит неудачу, Фома обратился к более практическому делу. — Должны ли вы быть отцом сыновей?


«Только если мои земли будут восстановлены», — ответил Саймон, кратко рассказывая историю своего отца и проклятие своего имени. «Моя мать надеется вернуть мне титул благодаря службе у королевы Элеоноры. Таким образом она доказывает иррациональную природу своего пола. Я не вижу шансов на успех». Он сплюнул. «Ни одна женщина не может восстановить честь мужчины. Он должен сделать это сам, иначе он не мужчина».


— Поскольку ты сомневаешься, что когда-нибудь вернешь то, что потерял твой отец, тогда повернись спиной к мирскому положению и поклянись служить Богу. Если похоть даже в браке оскорбляет тебя, найди радость в борьбе за целомудрие».


«Это был твой путь. Неужели похоть беспокоила тебя так мало, что такой выбор был легким? Неужели на свете совсем не было для тебя удовольствий?»


Томас замер.


— Я жажду приключений, — продолжил Саймон, не дожидаясь ответа. «Если бы у меня была лошадь и доспехи, я бы покинул эту землю». Он поднял кулак. «Борьба за славу на турнирах». На мгновение он заколебался, а затем его глаза прояснились. «В крестовый поход! Я мог бы служить Богу, убивая неверных днем и рассказывая истории о великих делах с другими людьми ночью. Может ли это не решить мою проблему? Если бы я мог найти человека, который заплатит за мои нужды, я бы убил нечестивого от имени души моего благодетеля, а также своей собственной».


Томас был так поражен этим внезапным переходом от похоти к убийству, что потерял дар речи. Затем он услышал звук на тропинке, ведущей вниз от его хижины, поднял глаза и вздохнул с облегчением. Друг собирался спасти его от того, что превратилось в крайне неприятную дискуссию.


«Краунер Ральф присоединится к нам, — сказал он. — Он младший брат сэра Фулька, и у него будет лучший совет по военным вопросам, чем у меня.


Настала очередь Саймона выглядеть растерянным. — Мне кажется, что Бог только что прошептал мне на ухо, — сказал он хриплым от явного страха голосом. Он смотрел, как коронер пробирается сквозь густые ветки. — Не упоминайте меня, если будете так любезны. Я не могу сейчас разговаривать с братом шерифа. Бог требует, чтобы я какое-то время молился в одиночестве, пока Он не позволит мне остановиться. Простите меня."


С этими словами юноша побежал, как испуганный олень, и исчез в кустах, окаймляющих берег ручья.


Глава восемнадцатая


«Нашей встрече повезло». Отец Элидук склонил голову, его голос звучал мягко, с нескрываемым удовольствием.


Элеонора улыбнулась с менее искренним удовольствием. Взглянув в сторону своих покоев, она поняла, что время, проведенное со своими счетными ведомостями, занятие не всегда приятное, наполняло ее сердце большей радостью, чем беседа с этим жрецом. — Чем я могу служить вам? Она надеялась, что любая просьба будет незначительной.


— Я молился о возможности предложить вам помощь, миледи. Мимо его носа пролетела большая муха. Он шлепнул по нему.


Она не назвала бы его манеры подобострастными. Он был слишком умен для очевидной уловки, но она всегда настороженно относилась к его мотивам, особенно когда его глаза сузились, как у какого-то существа, бродящего в ночи. — Вы очень добры, — ответила она и предположила, что у него есть какая-то тайная цель.


«Поскольку барон Отс был так жестоко убит, я боюсь, что сэр Фульк не сможет участвовать в миссии, на которую нас послала королева Элеонора». Он склонил голову в сторону гостевых комнат. «И леди Авелина не только обеспокоена этим убийством, она еще не восстановила свои силы после долгого путешествия».


Настоятельница кивнула, позволив им повиснуть в тишине.


Элидук ждал и смотрел, как упрямая муха пытается сесть на него.


«Я заверяю ее, что и она, и ее сын в полной безопасности в этих стенах». Элинор стало не по себе. Подразумевали ли его слова критику?


Он ухмыльнулся. — Ваше утешение было бы очень кстати, миледи, хотя вчера я навестил ее, когда вернулся с опознания тела. Его рука метнулась вперед, схватила муху и раздавила ее.


Элеонора вздрогнула.


«Она была давно знакома с бароном, и насильственная смерть его беспокоила ее». Он наклонился, чтобы вытереть руку о траву. «Церковь будет скучать по нему больше всего. Он был весьма щедр, давая много подарков для заботы о наших наименее удачливых в обмен на молитвы. Вы слышали о его благотворительной репутации от других монастырей?


«Вскоре после того, как он приехал, он также пришел ко мне с предложением земли». В тот момент, когда она произнесла эти слова, она поняла, что ее обманом заставили произнести этот гордый ответ. Хотя его презрительный тон мог позволить ей сделать замечание в защиту статуса Тиндаля, ее импульсивный ответ был необдуманным. В молчании она пообещала Богу покаяние за свою неосторожность.


Выражение его лица просветлело. «Тогда я должен поздравить вас с этим прекрасным подарком, который будет использован во славу Бога. Могу я спросить, где находится эта земля? Он стыдливо опустил глаза. "Простите меня. Я страдаю от слабости смертного любопытства».


Сделав глубокий вдох, Элинор надеялась, что сможет загладить свою вину следующим ответом. «В завещании было отказано, хотя и с большой благодарностью. Тиндаль — скромный монастырь. Я боялся, что это предложение было для нас слишком большим подарком. Хотя он знал бы, что это ложь, вежливость требовала, чтобы он не искал правду, расспрашивая ее дальше. Теперь она задавалась вопросом, куда он мог завести эту тему.


Хлопнув в ладоши, Элидук ответил: «Бог благословит вас, госпожа, за этот добродетельный поступок».


Элинор не была уверена, должна ли она чувствовать облегчение от его очевидного восторга.


— Простите меня за отступление, — продолжил он. «Вместо того, чтобы говорить о смерти барона или его недавней благотворительности, я хотел дать скромный совет, поскольку другие члены отряда королевы, возможно, не смогут этого сделать».


— Я благодарен за вашу заботу. Она опустила взгляд.


«Я имел удовольствие посещать ваш монастырь раньше, хотя и в печальных случаях, и пробовал пищу, приготовленную под умелым руководством сестры Матильды. Хотя королева может полакомиться гораздо более изысканной кухней, чем простая еда, предназначенная для скромных монахов и монахинь, я верю, что наша благородная госпожа найдет ваши монашеские блюда подходящими для одного из паломников, а также достаточно приятными на ее вкус.


— Сестра Матильда будет польщена вашей щедрой похвалой.


«Если я могу получить ваше согласие, я поговорю с сестрой Матильдой и внесу несколько скромных предложений. Наша новая королева родом из Кастилии, где климат гораздо более солнечный, чем в Англии, и она очень любит, например, айву, вишни, яблоки и груши. До меня даже дошли слухи, что король Эдуард может приказать посадить сад из деревьев, чтобы обеспечить ее любимыми предметами.


Элеонора с благодарностью улыбнулась этой идее и сказала, что организует запрошенную консультацию. Затем она спросила: «Отец, как вы находите комнаты для гостей?» Хотя она по-прежнему настороженно относилась к нему, его первая рекомендация оказалась полезной. До ее ушей дошли аналогичные слухи о диетических предпочтениях королевы, в том числе о пристрастии к оливковому маслу, которое дама привозила из Понтье.


— Строго, конечно. Закусив нижнюю губу, он задумчиво нахмурился. — Она принесет гобелены, чтобы не было сквозняков. Только что прибыв в Англию после пребывания в Утремере и других более теплых землях, она будет ужасно страдать от влажного холода нашей зимы. Он ждал, наблюдая за ее реакцией.


Хотя у настоятельницы возникло искушение возразить, что она достаточно хорошо знает, чтобы обеспечить дрова для костров, чтобы согреть королеву, настоятельница предпочла более мудрое молчание. Она кивнула.


— Не бойтесь ее недовольства, миледи. Тон Элидук был на удивление мягким. «Здесь достаточно места для ее слуг, лошадей и всего, что она захочет взять с собой. Это паломничество, и ожидается некоторый элемент аскезы. Я уверен, что вы предоставите все, что необходимо или ожидается».


«Если вы обнаружите, что чего-то не хватает, умоляю вас сообщить об этом сестре Рут, чтобы дефект был исправлен».


— Как вы просите, миледи. Ваша младшая настоятельница очень любезна.


Неужели она только что заметила мимолетную улыбку? Элеонора подняла бровь.


«Я заметил несколько незначительных недостатков, ничего, что нельзя было бы исправить быстро. Я перечислю их для вас, а затем для сестры Рут вместе с моими рекомендациями по решению».


Подавив смешок, она представила, как он с факелом в руке бродит ночью по территории монастыря в поисках изъянов. «Возможно, скоро у него появится план по улучшению рыбных прудов», — подумала она с легкой насмешкой. Потом она корила себя за отсутствие милосердия. Хотя он был коварен и пагубен, она никогда не сомневалась в его компетентности в любой поставленной задаче. Поскольку его нынешний совет, казалось, был дан добросовестно, она должна быть благодарна за совет, основанный на большем опыте, чем она имела.


«Теперь я должен спросить о развлечении, запланированном для развлечения нашей королевы».


Элеонора была склонна сказать, что среди ее верующих нет жонглеров, но сдержала свой язык. «Мне сказали, что ее визит может быть запланирован незадолго до Рождества», — сказала она, стараясь не допустить раздражения в своем голосе.


«Хотя я надеялся отговорить ее от поездки, когда погода может быть резкой от холода, она, похоже, была полна решимости сделать это. Ее желание испытать трудности в этом паломничестве похвально».


«Я подумал, что исполнение пьесы Даниила могло бы ей понравиться. Обычно это делается в течение Двенадцати дней».


— Людус Даниэлис ? Лицо священника выразило редкое удивление. — Версия из Бове или Илариуса?


— Брат Джон уверяет меня, что тот, что из Бове, лучше.


Он кивнул, прежде чем добавить: «Я боюсь, что выступление может быть выше возможностей любого хора».


«Брат Джон творит чудеса со своим начинающим хором, в который входят мальчики, чьи голоса еще не сломлены. В рамках подготовки к мероприятию они уже приступили к тренировкам. Может быть, вы слышали их сладкое пение?»


Элидук нахмурился. «На пути к монахам для ранней молитвы я был поражен громким ревом, за которым последовало множество мальчиков, выбегающих из часовни. Их смех был совершенно непочтительным. Видя мое замешательство, один из братьев сказал, что ребята очень серьезно относятся к своей имитации льва. Он вздрогнул. «Я не искал дальнейших объяснений такому странному замечанию».


«Брат Джон считает, что включение львиного рва делает ужас несправедливого приговора Даниила и возможной гибели злых советников более яркими. Для этого он велит новичкам дважды взреветь в пьесе. Мальчики часто репетируют эту партию».


Выражение лица священника было комбинацией большого облегчения и легкого неодобрения. «К счастью, я не думаю, что это напугает нашу королеву, женщину, доказавшую свою храбрость в Утремере, когда ее мужа ранили ножом», — сказал он. «По мере того, как я думаю об этом больше, я не уверен, обиделась бы она на подразумеваемую критику в пьесе о помазаннике?» Глаза Элидук расширились, как будто он боялся, что настоятельница согласится.


«В нем много восхвалений добрым королям. Дариус — человек слова и справедливый лорд, как и король Эдуард. Когда он признает, что злые люди воспользовались его лучшей природой, он демонстрирует достойную похвалы веру и говорит, что Бог спасет его друга и слугу Даниила. В пьесе также показана королева как мудрая и дальновидная. Я не вижу здесь никакого оскорбления». Элеонора позабавилась, увидев, как священник вздохнул с явным облегчением.


Элидук напрягся, смущенный обнаруженным недостатком, и выражение его лица стало серьезным. «Очень хорошо, но я должен увидеть представление в полном объеме, чтобы убедиться, что качество достаточно хорошее для ушей нашей дамы, и ничего плохого не может быть истолковано».


— Я с радостью устрою это для вас. Наш начинающий мастер будет глубоко польщен, если вы одобрите развлечение.


«Дай мне знать, когда хор будет готов. Я сообщу сэру Фульку и леди Авелине о нашем текущем разговоре. Он поклонился и извинился.


Уходя, он воскликнул в нескрываемом восторге: « Ludus Danielis !»


Элинор понятия не имела, что отец Элидук так пристрастен к музыке.


Глава девятнадцатая


«Когда кто-то нарушает Божью заповедь против убийства, — сказала Синьи, — мы все должны содействовать установлению справедливости». Хотя ее голос был ровным, ее глаза сузились, когда она посмотрела на коронера.


— Я благодарен, что вы согласились ответить на мои вопросы. Подозрение трактирщика задело Ральфа. Нервно откашлявшись, он отвернулся и оглядел оживленную гостиницу.


Ранний час означал, что мало кто пьет, но те, кто хотел быстро отправиться в путь в Норвич или из него, прерывали свой пост и отправлялись искать других членов своей группы, своих лошадей или свои фургоны. Такая суета была выгодным шумом и, несомненно, самым приятным для ушей любого трактирщика.


Возможно, поэтому рот Сигню постепенно растянулся в улыбке. — На этот раз я не опасаюсь, что вы захотите меня повесить.


«Этот день был в прошлом, и я никогда не собирался…»


— Тише, Ральф. При всех ваших недостатках, а я пострадал от них, вы честный человек.


«Любая боль, которую я причинил тебе, огорчает меня невыразимо. Я вдвойне благодарен вам за то, что вы соизволили поговорить со мной». Он покраснел. — Я бы не стал обвинять тебя, если бы ты отказался.


— Вы не вешали меня, Краунер. За эту милость я вам обязан. Что касается другой моей жалобы, то Бог требует прощения, хотя Он никогда не говорил, что мы должны забыть». Выражение ее лица было загадочным. «Каясь во множестве своих грехов, я учусь прощать ваши».


Ральф, гораздо более комфортно себя чувствующий с твердыми кулаками и острыми мечами, онемел, когда столкнулся с тем, что он считал святым милосердием. Так случилось, что этот третий сын нормандского лорда с примечательным положением преклонил колени перед Сигню, трактирщиком и потомком безземельного свободного человека саксонского происхождения.


«Милостивый Боже!» Ее лицо побледнело, она схватила его за руку. — Встань, пока люди не подумали, что я тебя околдовал. Ни мой чин, ни добродетель этого не достойны».


Повинуясь с застенчивым взглядом, он был благодарен, когда соседняя суматоха привлекла его внимание.


Женщина, чьи взлохмаченные волосы и морщинистые черты лица выдавали больший возраст, чем она могла себе представить, с явной болью двинулась на грубо сделанных костылях к двери. Снаружи в гостиницу заглянул мужчина и крикнул, чтобы она торопилась. Она споткнулась, упав на стол, с которого пыталась выпрямиться.


На помощь ей бросился молодой парень.


— Нут — хороший парень, — сказал Ральф, кивнув в сторону мальчика и радуясь, что смог так быстро сменить тему.


«Он и его сестра были дарами мне от Бога». Сигню тоже вздохнула с облегчением, прежде чем повернуться и посмотреть, как Нут помогает женщине удержать равновесие с помощью костылей.


«Скорее всего, они верят, что ты — Его благословение для них», — ответил он с мягким выражением уважения. Когда родители Нуте умерли от потливости, вскоре после смерти дяди Сигню, она взяла к себе ребенка и его маленькую сестру, потому что у них не было родственников, которые могли бы о них позаботиться. Этот поступок был не единственной благотворительностью трактирщика, как у Ральфа были основания подозревать. Это был один из немногих случаев, когда она открыто призналась.


Сигню проигнорировала его и махнула мужчине принести эля коронеру. — Чем я могу помочь в этом деле об убийстве? Ее тон возвестил, что остроумный владелец этой гостиницы только что вытеснил кроткого святого.


— Вы поселили мужчин, которые привели отряд королевы в монастырь Тиндаль, спустя много времени после звонка по Нину. Убийство произошло между их приездом и ранним утром.


Растерянно жестикулируя, Сигню резко засмеялась. — И ты думаешь, я должен знать, исчез ли кто-нибудь из этих охранников достаточно долго, чтобы убить? Затем она пожала плечами и сочувственно посмотрела на коронера. — Сколько мужчин, по словам настоятельницы Элеоноры, она послала ко мне?


Он привел цифру.


«Я легко могу подтвердить, что это тот номер, который пришел сюда. Они прибыли вместе примерно в то время, которое вы предлагаете. Я посчитал свободные кровати; мы поставили лошадей и показали им, где они могут спать. Поскольку у нас также есть группа ювелиров со своими семьями, совершающих паломничество в Норидж, рота солдат выделяется». На мгновение она сверкнула озорной улыбкой. «Не то чтобы пилигримы всегда отличались большим целомудрием и воздержанием, чем солдаты. Они просто более склонны проявлять осмотрительность в отношении своих грехов».


На этот миг она снова стала веселой служанкой, которая когда-то делила с ним постель. Ральф усмехнулся.


Сигню повернулась так, что он больше не мог видеть ее лица.


Опасаясь, что она поняла его мысли, коронер замолчал и надеялся, что она продолжит.


Внезапно ее внимание привлек шум в дальнем углу гостиницы. Она позвала мужчину, дала краткие инструкции и, казалось, даже забыла о том, что Ральф был здесь, пока мужчина не показал жестом, что уладил вопрос. Затем она продолжила, как будто разговор никогда не прерывался.


«Гвардейцы королевы держались особняком, насколько я помню. Они ужинали за этим столом». Она указала на место слева от двери. — Выпил достаточно выгодно для пользы трактира. Не слишком много, чтобы начинать драки или вызывать жалобы паломников. Если бы вы спросили, не пропал ли кто-нибудь из них той ночью, я бы ни за что не поклялся в этом. Она задумалась на мгновение. «Конечно, число собравшихся на ужин должно точно совпадать с числом прибывших. Если бы это помогло, я мог бы просмотреть, сколько зарабатывала гостиница, и посмотреть, говорит ли это о том, сколько солдат здесь ели.


«Как бы я ни был благодарен за любезное предложение, я сомневаюсь, что усилия укажут на убийцу. Невозможно связать монету с человеком, который ее заплатил», — сказал Ральф. «Они пили и ели. Что они делали потом?»


«Играл. Некоторые искали сон. Один пытался соблазнить служанку, но, зная, что я не терплю никаких намеков на блуд, она предпочла плату, которую я даю, любой девочке, с которой он мог бы ее оставить».


Ральф уловил нотку горечи в ее голосе. Вопросы о собственной добродетели Сигню витали в прошлом. После смерти дяди, когда она помрачнела и отказалась от украшений в своем платье, словно была скорбящей вдовой, слухи наконец умолкли. Зная, что он причастен как к рассказам, так и к перемене в ней, он огорчился, но был счастлив, что теперь деревня встречает ее с уважением, когда она посещает прилавки в базарный день, и что ее бизнес процветает.


Нут промчалась мимо коронера и затормозила перед Сигню, молча глядя на нее снизу вверх.


Она обняла его и крепко прижала к себе.


Глаза сироты закрылись, но не раньше, чем Ральф увидел в них детское желание доверять, смешанное с таким же страхом перед ним.


— Я видела твой добрый поступок, Нут, — прошептала она. "Я горжусь тобой."


Он спрятал лицо в ее платье.


Хотя Ральф и хотел иначе, он знал, что должен расспросить ребенка. — Не обеспокоит ли Нут, если я спрошу, что он знает по этому поводу?


Он сожалел, что не спросил Сигню более конфиденциально и раньше. Если она сейчас откажет в разрешении, ему придется найти другой способ получить информацию. Коронер может иметь право требовать ответов от тех, у кого они могут быть. Ральф также был отцом, который не хотел пугать ни одного ребенка.


На мгновение ей показалось, что она готова отказать в его просьбе, затем она села на соседнюю скамейку и посадила ребенка к себе на колени. — У нашего коронера есть вопросы, — сказала она Нуте, крепко обнимая его, — и у вас нет причин его бояться. Он хороший человек. Если вы не уверены в ответе, шепните его мне на ухо. Я решу, должны ли вы ответить, промолчать или позволить мне ответить от вашего имени».


По ее взгляду Ральф понял, как ревностно она будет защищать мальчика. Он кивнул, что хорошо это понял.


«Помните, нет оправдания обидной лжи или уклонениям. Бог чтит тех, кто говорит правду с мужеством и состраданием». Сигню взъерошила волосы Нуте.


Бросив на Ральфа настороженный взгляд, мальчик прижался ближе к трактирщику.


Коронер молча выругался. Если он должен это сделать, он надеется, что не причинит страданий.


-- Задавайте свои вопросы, -- сказала Сигню, -- но моей Нуте не причинят вреда.


Нут пробормотала что-то непонятное себе на грудь.


— Даже если он виноват в том, что сделал что-то не так, — добавила она, яростно обнимая мальчика.


Ральф опустился на колени так, что его глаза оказались почти на одном уровне с глазами Нута. Первый вопрос должен быть легким, решил он. «Наш отшельник представляет собой ужасающее зрелище, и многие его боятся. У большинства не хватает мужества признать это». Он выждал момент, чтобы дать мальчику подумать об этом. — Ты его боишься?


Нут энергично кивнул.


«Если бы я не знал его как нежного брата Томаса из монастыря, прежде чем он переехал в ту хижину, он бы тоже напугал меня своей длинной бородой и взлохмаченными рыжими волосами». Ральф дружески подмигнул.


«И его волосы действительно сияют, как огонь на солнце». — добавила Сигню, положив подбородок на макушку Нута. «Многие были поражены».


Коронатор не был уверен, как понимать все, что она имела в виду под этими словами. Затем Нут наградила его слабой улыбкой, и мысли Ральфа вернулись к проблеме убийства.


«Некоторые мальчики рассказывают злые сказки, — продолжал он, — ложь, предназначенная для того, чтобы вызвать ужас, потому что из ложной гордости они хотят скрыть свой собственный, гораздо больший страх». Ральф понял по выражению лица Нута, что здесь он выбрал верный путь. «Если вы расскажете мне, что это были за истории, я обещаю, что те, кто солгал вам, никогда не узнают, что вы мне рассказывали».


«Отшельник летает, как летучая мышь, — пробормотал Нут, — и захватывает в свои когти тех мальчиков, у которых нет ни отца, ни матери. Затем он кусает их до смерти».


— Даже если бы это было правдой, а это не так, вам нечего было бы бояться. Несмотря на свой гнев из-за жестокого поддразнивания, Ральф выдавил из себя улыбку. — Вы нашли в госпоже Сигню мать, которая поклялась защищать вас и вашу сестру от всякого зла.


Сигню взяла мальчика за подбородок и повернула его лицо так, чтобы он посмотрел ей в глаза. «Да, — сказала она, — и ты слышал, как я клялась святой реликвией».


Нут извивался у нее на коленях, пока не смог сесть, затем мужественно расправил свои худые плечи. — Вы говорите правду, мастер Краунер! Я наблюдал за отшельником. Он никогда не летал, ни утром, ни ночью, и никогда не пытался меня укусить, хотя наверняка знал, что я прячусь в кустах возле его двери».


— Он так и сделал, — ответил Ральф, — и поклялся мне, что скорее умрет, чем позволит тебе причинить какой-либо вред. Поскольку вы этого не знали, вы проявили мужество, наблюдая так же, как и днем, и ночью». Он увидел, как мальчик покраснел от удовольствия от комплимента. — И я думаю, ты был в тех кустах позапрошлой ночью, ожидая, не прилетит ли он после заката.


«Да». Голос теперь дрожал.


"Всю ночь?" Ральф посмотрел на Сигню.


«Он иногда посещает хижину, где умерли его родители, и поэтому я не беспокоюсь, если он не придет в гостиницу на ночь. Он отсутствовал в указанное вами время, и я не видел его до позднего утра следующего дня. Она прижалась щекой к макушке Нута. — Ты такой храбрый парень, — прошептала она.


— И что ты узнал той ночью? — спросил Ральф.


Поднявшись, мальчик опустил голову Сигню, чтобы прошептать ей на ухо.


— Можешь рассказать все это коронеру, дитя. Он похвалит тебя за это». Она подмигнула Ральфу.


«Отшельник не выходил из своей хижины, и я заснул. Когда я проснулся, я очень хотел пить. Полумесяц был ярким, так что я мог видеть достаточно хорошо, чтобы соскользнуть по тропинке к ручью внизу». Он побледнел.


— А мужчин вы видели? Ральф надеялся, что не предлагает ответы мальчику.


«Да. Два. Они стояли у пруда».


— Что еще вы видели или слышали?


«Один повернулся к другому, спросил, где тот человек, с которым они должны были встретиться, затем толкнул его на землю. Он смеялся, когда делал это». Нут посмотрела на Сигню.


Она ободряюще кивнула.


«Человек, который упал, встал и сказал что-то, чего я не расслышал. Тот, кто толкнул его, ответил: «Невозможно» и попятился. Другой бросился на него. Они боролись, и человек, который смеялся, упал на землю. Другой склонился над ним, а затем побежал вдоль ручья к монастырю».


— Не могли бы вы описать мужчин?


Нут на мгновение зажмурил глаза. «Один из них был очень толстым, — сказал он. «Один был худой».


Ральф ждал.


Ребенок больше ничего не сказал.


— Ты видел их лица?


Мальчик покачал головой. Страх окрашивал его лицо в пепельный оттенок.


— Что вы делали после того, как мужчина сбежал?


«Я подождал, потом пополз обратно по тропинке и спрятался в кустах».


Сигню покачала головой.


Он указал, что не будет заставлять парня говорить больше об убийстве. — А когда ты вернулся в гостиницу?


«Я не думал, что смогу уснуть, но должен был. Я проснулся, когда на следующее утро отшельник вышел из своей хижины. Он и тогда не летал. Я ускользнул после того, как он пошел по тропинке».


«Хороший парень!» Ральф взъерошил мальчику волосы. «Ты доказал, что эти злые парни лгут о нашем отшельнике, и ты очень помог мне!»


— А теперь иди посмотри, хорошо ли солдаты обслуживаются, — сказала Сигню. «Сегодня ты заслужил награду за все, что сделал. Я спрошу у кухарки, нет ли у нее сладкого, чтобы дать вам.


Глядя, как Нут убегает, коронер повернулся к трактирщику. — Может, он знает больше? Он понизил голос.


— Если он это сделает, он слишком напуган, чтобы говорить об этом. Оставь его, и я узнаю, есть ли чему поучиться. Богу еще предстоит исцелить его сердце после смерти его родителей. То, что он должен был видеть убийство, невыносимо жестоко. Будь бог милостив, Ральф, Он позволил бы ему забыть об этом насилии, свидетелем которого он стал.


Глава двадцать


Офис закончился. Монахини вышли, чтобы выполнять свои обязанности, будь то молитва или менее приятная работа под палящим солнцем.


Элеонора осталась в тени часовни, сцепив руки и согнув шею. Ее дух кипел. Редко молитва не могла успокоить или дать ей столь необходимое понимание. Теперь был тот необычный случай.


Каждый мускул и каждый нерв напряглись, когда она заставила свой разум сосредоточиться на тех мольбах, которые она обещала послать к Богу. По крайней мере, она должна молиться, чтобы некоторым душам было даровано скорейшее освобождение из Чистилища. В тот момент, когда она заполняла каждое прошение, ее мысли уносились прочь с тупой решимостью.


Из внешнего мира в горячем воздухе доносились голоса мужчин и женщин, их слова были приглушены и потеряли всякий смысл. Поблизости она могла слышать, как хор новичков снова и снова поет одну часть припева из пьесы Даниила .


Ничто из этого не отвлекало ее. Легкий шуршащий звук ближе к руке было труднее не заметить.


Она открыла глаза.


Маленькое, темное и пушистое существо промчалось мимо ее коленей.


Один из многих кошачьих потомков ее кошки прыгнул за ним.


Хотя она не любила грызунов и находила множество котят в восторге, она скорее надеялась, что эта мышь сбежит. Ведь это был Божий дом и насильственной смерти здесь не место.


Она села на пятки, позволила расцепленным рукам упасть на колени и сдалась своей неудаче. Как бы она ни старалась, ее молитвы были тяжелы, как свинцовые черепицы, и не возносились к небу. Она не стала бы предлагать Богу никаких оправданий своей неспособности отложить в сторону мирские вещи, даже если бы одну причину было несложно понять. Ее беспокоило убийство.


Убийство одного из людей королевы возле монастыря не сулило будущей благосклонности либо от короля Эдуарда, либо от его жены. Когда короли отзывали свою милость, другие высокопоставленные люди следовали их примеру. Как и любой лидер религиозного дома, Элеонора зависела от этих небольших даров земли, арендной платы или золотых чаш, чтобы кормить, одевать и вдохновлять своих монахинь и монахов.


Настоятельницу беспокоило не только состояние ее бухгалтерских ведомостей или то, насколько ярко блестела тарелка монастыря, она злилась на то, что кто-то посмеет совершить насилие над гостем монастыря. Поскольку предполагалось, что все пребывающие здесь находятся под защитой Бога, акт был не только жестоким, но и оскорблением гостеприимства и оскорблением Бога. Хотя барон Отес совершил бесчисленное количество грехов, право наказать его принадлежало Богу или королю. В данном случае она считала, что убийца больше всего посягнул на авторитет Бога.


Она посмотрела на окно за алтарем. Тусклый из-за мха снаружи свет с трудом пробивался сквозь стекло в часовню. Она отказалась приказать соскоблить нарост. Слабое свечение напомнило ей и ее монаху, что человеческий дух всегда должен стремиться увидеть свет во мраке земного греха. Теперь она нуждалась в напоминании больше, чем когда-либо, чтобы продолжать искать неуловимую причину этого преступления.


Первое расследование должно установить, был ли преступник преступником или кем-то из деревни. Поскольку тело было найдено у ручья за пределами монастыря, оба варианта были разумными, и Краунер Ральф должен был тщательно их исследовать. Она молилась, чтобы расследование раскрыло преступление.


Она опасалась другого. По ее мнению, самый важный вопрос заключался в том, почему Отес вообще покинул комнату для гостей. Он не был уроженцем этого региона и, насколько ей известно, не имел ни родственников, ни союзников в этой части Англии. Хотя он мог улизнуть, чтобы развратничать и выпить, Элеонора сильно сомневалась.


Отес был уже немолод и давал церкви щедрые дары. Эти усилия во имя его души предполагали, что он либо был побужден раскаяться в своих грехах, либо, не в силах удовлетворить любимые похоти с легкостью молодых дней, он стал бояться вечных последствий прошлых удовольствий, поскольку каждый день приносил ему напоминания о смертном разложении. .


Пытался ли барон подкупить Бога, чтобы тот забыл свои грехи, или узнал, что Он действительно любит исцеленные сердца, модель щедрых даров Отеса наводила на мысль о человеке, который теперь откликался больше на гнилой смрад Чистилища, чем на ароматы добровольных женщин.


Она провела кончиками пальцев по грубому камню, на котором стояла на коленях. Блуд, вероятно, не был целью барона, но она подозревала, что он покинул Тиндаля, чтобы встретиться с кем-то. Не имея никаких оснований думать, что этот человек был местным жителем, она пришла к выводу, что убийцей был еще один член отряда королевы. Если так, то у нее остался вопрос, почему встреча произошла именно в этом месте. Мужчины могли встречаться в стенах монастыря, если только убийца не хотел добавить к убийству святотатства.


Резкий взмах крыльев над головой прервал ее мысли. Подняв глаза, она увидела, что влетела птица и уселась высоко на стропилах. Со временем он снова вылетит. А пока она была рада, что он нашел убежище от жары. Хотя сестра Руфь жаловалась, что птицы часто пьют святую воду, настоятельница не ссорилась с этими существами. Их тоже создал Бог, и она сомневалась, что Он пожалел глотков воды.


Концепция убежища напомнила ей, что место преступления было недалеко от хижины брата Томаса. И это заставило ее подумать об отце Элидуке.


Она спрашивала себя, не посещал ли священник отшельника, надеясь заманить его на какое-то задание без ее разрешения. Это была невинная мысль по сравнению со второй и более зловещей мыслью.


Побывав у своего монаха, Элидук поняла бы, насколько далеко это место. Если бы у священника была какая-нибудь ссора с бароном, он мог бы заманить его к пруду для личной беседы. Если бы двое мужчин поссорились, священник мог бы убить Отеса.


Крошечный голос внутри нее быстро заявил, что Элидук поступил бы так только в целях самообороны. Более громкий выразил сомнение по этому поводу.


Элеонора вздрогнула. Ее логика была явно ошибочной. Она была так же уверена, что в ее подозрениях была доля правды.


Священник проявлял интерес к любому подарку земли, который Отес мог предложить Тиндалю. Размышляя над своим разговором с Элидуком, она вспомнила, какое облегчение испытал он, когда она сказала, что отказалась от предложения Отеса. Эта земля могла быть причиной разногласий между мужчинами, особенно если она была достаточно богатой.


Одним из недостатков этого рассуждения было то, что она разговаривала со священником после убийства. Если бы Элидук был преступником, он не был бы так рад узнать, что смерть барона в конце концов не была необходимой.


— Он все еще священник, — пробормотала она, склонив голову от стыда, что даже сочла бы, что он может нарушить главную заповедь.


С другой стороны, все смертные были подвержены греху, в том числе и священники. Несмотря на то, что она выросла в монастыре, Элеонору не послали возглавить монастырь, как ягненка, сражающегося с волками. Ее тетя, которая вырастила ее в Эймсбери, позаботилась о том, чтобы ее юная племянница поняла, что тонзуры, клятвы и красивые фразы не всегда соответствуют честным или даже добрым сердцам.


Она сжала кулак и вдавила его в камень, пока боль не заставила ее остановиться. Считала бы она священника подозреваемым, если бы не поссорилась с ним из-за брата Фомы?


— Моя логика испорчена моим собственным гневом, — прошептала она. «Хотя его миссии, возможно, были на благо Церкви, отец Элидук обманул меня, когда пришел с печальным видом, чтобы забрать брата Томаса под предлогом семейной болезни. Я не простил ему этой лжи».


Стиснув зубы, она напомнила себе, что ее учили быть справедливой, даже если результат ее не устраивал. Да, она ненавидела священника, хотя Бог осудил это как грех. Этот человек был двуличным, и она имела право жаловаться на его предательство.


С большим усилием она поборола свою склонность к осуждению. «Элидук ничего не сделал по своей воле. Священник только следует приказу своего господина, — пробормотала она.


Эти слова звучали глухо. — И были плохой защитой, — призналась она окружавшей тишине. «Ложь неприемлема, но это не то же самое, что убийство. Я все еще ослеплен его обманом».


С горьким вздохом она отошла от легкого вывода, что человек, которого она ненавидела, должен быть способен на убийство, даже если ее сердце отказывалось отвергнуть эту мысль так быстро, как этого требовал логический ум.


Из-за алтаря появился оранжево-серый в крапинку котенок и смело подошел, чтобы обнюхать настоятельницу Тиндаля. Она прошептала, что этот поступок был высокомерной презумпцией фамильярности, а затем опровергла свой строгий упрек, погладив его. Пока он удалялся, Элеонора с настороженным облегчением заметила, что это существо не держит в зубах мышь. Конечно, он вполне мог съесть его в тени.


Когда она пыталась успокоить внутренний голос, упрямо доказывающий причастность Элидука к насилию, она знала, что немногое было так прямолинейно, как предполагала внешность. «Я недостаточно знаю, и у меня нет оснований полагать, что отец Элидук перережет человеку горло», — сказала она своему своенравному сердцу.


В тишине часовни она услышала ответ своего сердца, что священник может отвернуться и позволить другому сделать то, чего он не может.


Факт оставался фактом: Элидук действовал только по приказу человека, которому служил, человека, который должен был иметь высокий церковный сан. Хитрый жрец был одет просто, но его мягкие одежды были прекрасно сшиты, его маленький золотой крест искусно сделан, а его серый конь отличался хорошей породой. Ничто из этого не говорило о человеке, служащем какому-то бедному лорду. Несомненно, такой могущественный церковный князь никогда не осквернит собственных обетов и не прикажет своему слуге совершить убийство. Цена их душ была слишком велика.


«И этот участок земли должен быть малоценным, иначе барон не предложил бы его моему маленькому монастырю. Если бы подарок был более ценным, разумный человек понял бы, что я мог бы согласиться обменять его на что-то столь же полезное для наших нужд здесь. Убийство — слишком радикальное решение такой маленькой проблемы. Стиснув зубы, она пробормотала с наигранным снисхождением: — Значит, убийцей не может быть отец Элидук. Он бы все это понял. Кто еще мог убить барона?


Был ли это сэр Фульк? Она мало знала о нем напрямую, так как он оставался при королевском дворе и позволял Ральфу заниматься всеми делами о правонарушениях в графстве.


Ее отец, барон Адам, никогда много не говорил о шерифе, кроме того, что он обладал изрядной сообразительностью и слыл не более чем средней испорченностью. Коронатор упоминал о старшем брате лишь с презрением, называя его человеком, предпочитающим комфорт и престиж поимке воров и удержанию других беззаконников подальше от деревни Тиндаль. Между двумя оценками Элеонора пришла к выводу, что Фульк может страдать от избытка амбиций, но уклоняться от корыстного насилия.


В этом предположении отмечалось, что многие шерифы теряли свои должности, когда внимание короля привлекали взяточничество и другие незаконные действия. Король Эдуард быстро искоренял мошеннические методы плаксивости, коррупции, которой его отец позволил разгуляться. Если сэр Фульк совершил проступки в погоне за властью и боялся потерять свое положение и влияние, мог ли он быть вынужден пойти на крайние меры, чтобы спасти себя?


Если Фульку есть что скрывать, Элеонору также интересует, знает ли об этом коронер. Осмелится ли она спросить Ральфа, не скрывает ли его брат тайну, которая может побудить его убить человека, известного тем, что использует знания о таких вещах для собственной выгоды?


Ради семейной верности Ральф мог солгать, каким бы честным он ни был. С другой стороны, коронер всегда чтил свою дружбу с Элеонорой. Заставлять свою подругу выбирать между двумя конфликтующими, но в равной степени убедительными привязанностями было не то, чем она хотела заниматься.


Она устала от этих многочисленных осложнений и оставшихся без ответа вопросов. Без дополнительной информации нельзя было сделать никаких твердых выводов, и нельзя было увидеть какой-либо четкий путь к истине.


Настоятельница встала, склонила голову и умоляла Бога простить ей невнимательность и небрежность в молитве. Если бы Он пожелал этого, добавила она, она была бы признательна, если бы Он просветил ее в этом вопросе насильственной смерти. Будучи хрупкой смертной, она признала, что лучше бы выполняла свои религиозные обязанности, если бы это преступление не отвлекало ее.


Тем временем обещанный визит к леди Авелине давно назревал. Отец Элидук сказал, что дама ослабла после тяжелого путешествия и напугана убийством Отеса. Предоставление гостеприимства потребовало от Элеоноры также предоставления комфорта и непринужденности. Конечно, она должна выяснить, нуждались ли женщины в опыте сестры Анны.


— Да простит меня Бог, — сказала Элеонора, прекрасно понимая, что она тоже имела в виду. Она не настолько не обращала внимания на свои недостатки, чтобы не распознать другой, менее благожелательный мотив в своей заботе об этой женщине.


Она повернулась и вышла из часовни под палящее яркое летнее солнце.


Глава двадцать первая


Горячий послеполуденный воздух тяжело ложился на землю. Все птицы замолчали, и даже пчел больше не соблазняли ослепительные цветы. Пока настоятельница размеренным шагом шла к гостевым покоям, она молилась о том, чтобы все смертные существа обрели облегчение, а для тех, кто не может отдыхать, была тень, в которой они могли бы продолжить труд.


У Элеоноры не было никакого желания присоединяться к кому-либо на передышке. Теперь ее разум жадно искал способы обнаружить убийцу, она больше не чувствовала жара.


Насколько ей было известно, никто, включая отца Элидук, не задавал леди Авелине никаких вопросов о бароне Отсе. Хотя Бог судил, что души обоих полов равны, смертные считали, что дочери Евы были прокляты слабым характером и более слабым умом. Мужчины не часто забывали расспрашивать женщин, забывая, что бессильные существа выживают благодаря тому, что держат свои уши начеку в поисках звуков, которые игнорируют более уверенные в себе, а глаза бдительно высматривают тревожные детали. Возможно, леди Авелина заметила какую-то мелочь, которая могла привести Краунера Ральфа к убийце барона Отса. Элеонора очень хотела это узнать.


Когда она приблизилась к гостевому дому, кто-то окликнул ее. Она посмотрела через плечо.


Брат Беорн поспешил к ней.


Элеонора ждала, предчувствие терзало ее изнутри. Была ли еще одна нелепая смерть? Затенив глаза, она попыталась понять, что лоб мужчины потемнел, когда он приблизился. — Все хорошо?


— Миледи, прошу аудиенции у вас. Пот струился по его худым щекам. Воздух был резким от его вони.


«Может ли это дело подождать? Я узнал, что леди Авелина нездорова.


Он колебался.


— Когда я вернусь в свои покои, я пошлю за вами.


Хотя на его лице отразилось нежелание, он кивнул. — Я буду молиться за ее выздоровление, миледи, и благодарен, что вы согласились меня выслушать. По правде говоря, мое беспокойство может оказаться мелочью. Я буду ждать твоего вызова. С этими словами он поклонился и отвернулся.


Обеспокоенная нерешительностью, которую она услышала в его ответе, она смотрела, как он идет обратно по тропинке. Хороший человек, подумала она, тот, кто всегда был послушен и никогда не беспокоил ее по мелочам. На этот раз он предположил, что проблема может быть второстепенной, и, конечно же, убийство вытеснило самые распространенные априорные заботы.


Она продолжила путь к гостевому дому.


***


Элеонора постучала, с удовольствием отметив искусно сделанную деревянную отделку этого входа в недавно построенные помещения.


Человек, открывший дверь, не произнес ни слова и не поклонился в знак приветствия. Вместо этого он смотрел на нее и ждал.


Она напряглась от такого неуважения. Это был Кенард, слуга леди Авелины, тот самый, чьи прикрытые глаза вызывали у нее тревогу. Эта черта всегда вызывала у нее отвращение, поскольку напоминала змею Эдема. Теперь его надменность дала ей повод еще больше не любить этого человека. Она нахмурилась и ничего не сказала.


Он поклонился.


— Леди Авелина внутри и может ли принять меня? Я узнал, что ваша госпожа сильно ослабла после тяжелого путешествия, и я хочу предложить любые утешения и исцеляющую силу, которыми мы располагаем, чтобы ускорить ее выздоровление.


Приказав ей войти, слуга исчез, не произнеся ни слова.


Такое бессовестно грубое поведение этого слуги должно быть достойно порицания. Ее должность должна быть прославлена, даже если она сама этого не сделала, подумала Элеонора, а затем напомнила себе, что за последний год она достаточно раскаялась за свою ощетинившуюся гордость.


Она зажмурила глаза, желая, чтобы ее мысли о мужчине стали более снисходительными. В последнее время она находила слишком много причин, чтобы утверждать, что ее офис пострадал от оскорблений. Возможно, пришло время перестать скрывать грех гордыни за этим законным заявлением.


Мужчина вернулся и молча жестом велел ей следовать за ним.


Склонив голову, она сделала, как велели.


***


Комната, в которую она вошла, была наполнена тенями. Хотя белье вокруг кровати было раздвинуто, чтобы впустить и свет, и воздух, окна были закрыты ставнями. Ни солнце, ни морской бриз не могли рассеять мрак или смыть застойные запахи, свойственные смертной плоти.


Леди Авелина лежала на кровати, ее спина поддерживалась подушками, и ее покрывало только тонкое шелковое одеяло в шахматном порядке.


Какой хрупкой она выглядит, подумала Элинор, но тут же решила, что бледные тени могли преувеличить немощь женщины.


— Вы проявляете большое милосердие, навещая меня в этот жаркий день. Пожалуйста, садитесь, и мой слуга принесет прохладное освежение, чтобы оживить вас». Авелина приняла более вертикальное положение и с раздражённым раздражением оттолкнула своё одеяло. «Это тепло так сильно высасывает тело. Как достаточно для голодного младенца. Как у кого-то могут остаться силы, чтобы идти или даже стоять?» Узнав в ее тоне ворчливость и невоспитанность, Авелина склонила голову с пристыженным извинением и указала на ближайший стул.


Элеонора заметила, что он был накрыт, удобно для разговора, рядом с кроватью Авелины, а маленький столик был поставлен под рукой. Все было готово для комфорта гостя. Она опустилась на стул и улыбнулась.


Теперь, когда она была ближе к женщине, настоятельница увидела, что глаза Авелины светятся остроумием, а не лихорадкой. Может быть, дама страдала только от жары и усталости дороги, что вполне понятно для женщины более поздних лет и более тяжелого телосложения. Действительно, ее лицо имело красноватый оттенок, словно обожженное палящим солнцем. Как жаль, что леди не была лучше защищена во время долгого путешествия сюда.


Внезапно краем глаза Элинор увидела, как что-то движется, и издала тихий вскрик тревоги, когда чья-то рука прошла слишком близко к ее лицу.


Только слуга снова появился с миской сухофруктов и глиняным кувшином, блестевшим от прохладной влаги даже в болезненном свете. С полуоткрытыми глазами он взглянул на нее, выражение его лица выражало удовлетворение ее реакцией. Он быстро поставил предметы на стол и отступил назад.


Элеонора вздрогнула. Может быть, этот человек был каким-то злобным духом, а вовсе не настоящим смертным.


Он указал на подушки и подождал, пока его дама ответит.


Авелина покачала головой и мягко отпустила его.


Его туфли шуршали по усыпанному лавандой камышу, мужчина исчез за дверью.


Настоятельница начала подозревать глубокую близость между слугой и дамой. Причины, по которым она сделала такой вывод, были туманны. Возможно, причиной была просто ее неприязнь к Кенарду и неодобрение того, что с таким мужчиной будут обращаться с нежной вежливостью, если он не предложил того же ей.


Словно прочитав первые мысли Элеоноры, Авелина вздохнула. «Кенард должен сделать все для меня, пока моя служанка отдыхает. У девочки плохое здоровье».


Настоятельница кивнула. Быстрота, с которой было предложено это объяснение, наводила на мысль, что дама слишком часто оправдывалась одним и тем же. Хотя Элеонора не заметила ни одного самонадеянного взгляда или жеста со стороны служанки, теперь она поняла, что между этими двумя была непринужденность, чаще всего наблюдаемая у мужа и жены, давно состоящих в браке.


Дело, конечно, не касалось ее, хотя она находила это любопытным. Либо слуга был влюблен в свою госпожу, либо боготворил ее гораздо больше, чем любой смертный подобает другому. Независимо от того, вернулась ли страсть в ответ, настоятельница предположила, что леди Авелина знала об этом и одобряла это.


— Твой слуга совсем не говорит? Элеонора указала в направлении, в котором мужчина исчез. При этом она заметила, что дверь не совсем закрыта.


— После битвы при Ившеме. Кенард был слугой моего мужа и видел, как его убили. С тех пор он верно и компетентно служил мне, но не проронил ни слова». Она медленно откусила кусочек сухофрукта и прожевала с осторожностью человека, страдающего от воспаленных зубов.


Элеонора с благодарностью отхлебнула из своего лабиринта прохладного эля. «Сестра Кристина, наш лазарет, считает, что такие недуги вызваны болезнью души. Она нашла полезными покаяние поста и ночь одинокой молчаливой молитвы. Если потребуется исповедь, у нас есть священник, который может интерпретировать многие жесты рук».


Авелина дернула свое одеяло, затем оттолкнула его, словно не решив, слишком ли ей жарко или слишком холодно. «Ваше предложение очень любезно…» Ее слова потонули в тишине, и она прижала ладонь прямо под грудью.


«Я слышала много грустных историй о тех, кто участвовал в той битве, — сказала Элеонора. «Мой отец сражался за короля Генриха, но сказал, что с обеих сторон были храбрые люди. Размышляя об этом, я полагаю, что барон Отс тоже был там. Вы его хорошо знали?


Авелина не ответила. Она смотрела, глаза округлились, как будто она только что увидела видение.


Встревоженная настоятельница встала.


— Не беспокойтесь, миледи. Я страдаю только от этой жары, — махнула рукой Авелина. «Я благодарю вас за ваше предложение. Возможно, Кенард уже узнал о методах вашей монахини, хотя я обязательно сообщу ему о лечении. Если он пожелает получить предлагаемое исцеление, я позволю ему сделать это».


Элеонора колебалась. Если даме нездоровится, может быть, ей не следует расспрашивать ее о бароне. Пока она не приняла решение, она предпочла осторожность и сменила тему. — Насколько я понимаю, ваш сын сопровождал вас здесь.


Авелина рассмеялась. «Саймон путешествовал со мной. Как и большинству молодых людей, с тех пор, как мы прибыли, ему стало не по себе от безделья. Он узнал, что недалеко от монастыря живет отшельник, и просил у меня разрешения навестить его. Я отослал его.


— Тогда Бог благословил тебя благочестивым отроком.


— Боюсь, просьба была очень неожиданной. До сих пор он жаждал только сражаться и совершать храбрые поступки, как какой-то мифический рыцарь, поэтому я скрыл свое удивление и выразил радость по поводу этого внезапного интереса». Она вздохнула. «По правде говоря, я был бы счастлив, если бы он нашел призвание служить Богу».


— Значит, он не твой старший? Элеонора изо всех сил пыталась вспомнить, упоминал ли ее отец, сколько детей в этой семье, и не могла вспомнить такие подробности.


«Он мой единственный живой сын, которому грозит пустое наследство. Вы, конечно, знаете, что милорд был одним из первых последователей де Монфора? Граф оказал нам честь, согласившись стать крестным отцом нашего сына, и по этой причине моего сына тоже зовут Симон. Честь стала горькой, когда мой муж был объявлен предателем после его смерти в Ившеме. Все его земли и титулы были конфискованы короной, поэтому у моего мальчика мало наследства и меньше чести.


Настоятельница огорчилась, что унизила даму, заставив ее рассказывать историю, которая должна была принести ей горе. Хотя настоятельница никогда не намеревалась проявлять жестокость, она попыталась облегчить любую боль, добавив: «Теперь вы служите королеве Элеоноре и должны заручиться ее доверием, поскольку она послала вас сюда от своего имени. Возможно, она поможет вашему сыну вернуть то, что потерял его отец. Другие в подобных обстоятельствах отвоевали свои земли».


«Для меня большая честь служить жене нашего короля и делать это только потому, что все мои родственники были верны короне. Если бы моя семья не сражалась за короля Генриха, мы с сыном могли бы умереть с голоду. Старый король, по настоянию своего брата, проявил милосердие. Мне разрешили оставить несколько поместий, чтобы прокормить нас».


Элеонора не могла прочитать выражение лица Авелины, приглушенное мягкими тенями, и задавалась вопросом, выдавало ли оно горечь по поводу прошлого или гордость за то, что она добилась благосклонности, несмотря на несчастную верность своего мужа. «Ваша верность не подлежит сомнению», — сказала она, наклоняясь вперед с нежной улыбкой, решив подчеркнуть благонадежность женщины.


Если бы муж Авелины отверг де Монфора, когда наконец это сделал лорд Эдуард, дела этой семьи сложились бы совсем по-другому. У самого нового короля была история мерцающей лояльности, и старший брат Элеоноры, сэр Хью, следовал его указаниям, независимо от того, как лорд Эдвард извивался и извивался. Ее брат ничем не болел и даже был посвящен королем в рыцари в Утремере.


"Сколько лет вашему сыну?" Элеонора увела разговор от этих болезненных тем.


Леди Авелина, по-видимому, менее смущенная этой злополучной темой, чем думала настоятельница. «Мальчик был всего лишь младенцем на руках после смерти своего отца и невиновен в какой-либо измене», — сказала она. «Я надеялся, что королева Элеонора обратится к королю от моего имени и убедит его восстановить и землю, и титул, хотя я знаю, что такая возможность невелика». Она просветлела. «Поэтому вы можете понять мое счастье, когда Саймон заявил, что его душа жаждет служить Церкви». Прижав руку к сердцу, она добавила с большим энтузиазмом: «И я думаю, что наша королева, скорее всего, сможет убедить короля Эдуарда устроить доходную жизнь для моего мальчика!»


«Я буду молиться за достойное и справедливое решение этого вопроса».


Авелина склонила голову с необходимой благодарностью.


Элеонора откинулась назад. Возможно, она попытается еще раз поднять тему барона Отеса, поскольку дама казалась достаточной, чтобы говорить о прошлом. «Ившем был жестоким сражением, это точно. Мой собственный отец получил ужасную рану, как и настоятель Эндрю. Из тех, кто сопровождал вас в этом путешествии, я слышал, что там сражался и барон Отс, хотя, я полагаю, не сэр Фульк.


«Многие с обеих сторон действительно пострадали». Авелина отвернулась. «Их имена стираются из памяти с годами, кроме как в сердцах выживших». Она замолчала и дернула одеяло.


Элеонора медленно подняла лабиринт и сделала глоток. Какой путь ей теперь выбрать? На этот раз Авелина явно избегала говорить о бароне. Если бы она продолжила эту тему, настоятельница опасалась, что она могла бы оскорбить ее.


Как и Троица, три было священным числом, и поэтому она решила попробовать в третий раз. Если дама проявляла раздражение, она быстро переключалась на другую тему. — Война привела некоторых к Богу, — сказала Элеонора. «Приор Эндрю дал обеты, когда выздоровел, и я слышал, что барон Отс дарил землю в обмен на молитвы от имени его души».


Было неясно, кашляла ли дама или пренебрежительно фыркала. — Так я слышал. Дом прокаженных в Йоркшире, кажется. И его сыновья не пострадают от этого наследства. Он оставит их достаточно богатыми».


По крайней мере, Авелина ответила, и она не выглядела расстроенной из-за даров земли, как отец Элидук. Даже если упоминание о благотворительных пожертвованиях барона вызвало у нее легкое презрение, эта реакция ничем не отличалась от реакции многих других.


Элеонора продолжила, надеясь узнать что-нибудь интересное, если не очевидное. «Несмотря на все его милосердие, он умер насильственной смертью. Я удивляюсь этому и огорчаюсь».


Авелина напряглась. — Его репутация, возможно, не достигла ваших ушей в монастыре Тиндаль. Его не любили. Удивительно, может быть, что никто не убил его давным-давно. Я могу только заключить, что он умер сейчас из-за случайной встречи с каким-то разбойником».


— Чем он обидел? Элеонора сделала невинный вид.


Авелина соответствовала ее усилиям. «Разве мужчины не всегда находят повод для ссоры? Мы, женщины, часто остаемся в неведении относительно своих причин».


Кивнув, Элеонора сохраняла легкий тон. — Были ли ссоры в пути?


«Учитывая некоторые из гостиниц, в которых мы останавливались, — ответила Авелина с таким же легкомыслием, — я не могла бы услышать битву из-за шума животных и более грубых людей, не говоря уже о горячих словах между ними парой. Я ничего не знаю о разногласиях. Днем мы мало разговаривали. Та энергия, которую оставило нам тепло, использовалась для того, чтобы выдержать долгий путь». Она села и нахмурилась.


Элеонора чувствовала, что дальнейшего обсуждения Отеса не будет. Все, чего добился этот разговор, — это вернуть настоятельнице ее первоначальную озабоченность по поводу какой-либо связи между отцом Элидуком и землей, предложенной Тиндалю.


Отес, возможно, предложил подарок нескольким религиозным лидерам, чтобы увидеть, кто из мужчин предложит своей душе лучшие условия для побега из Чистилища. По мнению Элеоноры, ни одна земля не имела такой высокой ценности, чтобы владение ею стоило совершения убийства. Потом она ругала себя за то, что была дурой. Другие не согласились бы с убийством из-за клочка плодородной земли, и раньше она ошибалась, делая подобные выводы.


Таким образом, священник снова стал главным подозреваемым, и Элеонор по-прежнему чувствовала себя неловко от этого вывода. Элидук мог страдать от мирских амбиций, но, несмотря на все его недостатки, она верила, что он слишком боится Бога, чтобы полностью проклясть свою душу.


Предстояло узнать гораздо больше, и Элеонора подозревала, что ей следует искать ответы в другом месте. На самом деле леди Авелина могла знать гораздо больше, что имело отношение к делу. Даже если бы она это сделала, настоятельница сомневалась, что она осмелилась бы более подробно расспросить даму в этом вопросе, который по праву принадлежал королевскому правосудию.


«Такие земные заботы!» — сказала настоятельница с подобающим беспокойством из-за своей слабости в сплетнях. — Я пришел не для того, чтобы говорить о таких грустных вещах, а для того, чтобы предложить вам некоторое облегчение. Боюсь, путешествие сюда вывело вас из равновесия.


— Ты имеешь на это право, — ответила Авелина. «Я уже не молодая женщина, и дальние путешествия требуют отдыха». Она указала на маленький пузырек на столе рядом с пестиком и ступкой. «У меня есть тоник, который меня оживит. Когда я готов спать, Кенард готовит это. Обычно я просыпаюсь и обнаруживаю, что на следующий день чувствую себя лучше. После стольких дней облегчение длится дольше. Моя сила вернется к завтрашнему дню.


«Если вам или вашему слуге понадобится что-нибудь из нашего сада с травами, сестра Энн — опытный аптекарь и может сделать все, что вам может понадобиться».


Леди Авелина кивнула. «Ее репутация искусного лечения дошла до суда».


— Если вы хотите, чтобы она посетила вас и поговорила о вашем здоровье, я пришлю ее к вам.


— Буду благодарен за ее мнение.


— Тогда она будет ждать твоего вызова, и я не стану тебя больше утомлять. Элеонора встала. Повернувшись, чтобы уйти, она вспомнила еще один вопрос, о котором хотела упомянуть. «Наш послушник и хормейстер надеялся исполнить для царицы пьесу Даниила . Отец Элидук хочет это увидеть, и брат Джон готовит свой хор к выступлению. Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, для меня будет честью, если вы присоединитесь ко мне в галерее монахинь, когда это произойдет. Хотя чрезмерная гордыня — это грех, я считаю, что брат Джон очень талантлив и что его хор поет так, как должны петь ангелы. Это разыгрывание сказки может и развлечь, и подбодрить вашу душу».


"Я был бы рад!"


«Тогда я дам вам знать, когда это произойдет, и пришлю кого-нибудь, чтобы сопровождать вас в часовню».


Уверив леди, что ей не нужен Кенард, чтобы сопровождать ее до двери, Элеонора вышла из комнаты для гостей, чувствуя облегчение, что ей больше не придется видеть беспокоящего слугу.


Возможно, она была разочарована тем, что не смогла получить информацию, на которую надеялась, но ее визит, похоже, поднял настроение леди Авелине. Приглашение посмотреть «Пьесу Даниила» ей, безусловно, понравилось. Чего бы Элеонора ни сделала, она выполнила заповедь о благотворительности.


Торопясь вернуться в свои покои, настоятельница вспомнила, что обещала позвать брата Беорна. «Если Бог милостив, — подумала она, — вопрос, огорчающий его, будет иметь незначительные последствия».


Глава двадцать вторая


Фульк преклонил колени в самой темной части часовни и помолился. Даже в этих тенях его голова пульсировала после той пьяной ночи.


Если бы кто-то предложил отрезать оскорбительную часть, он мог бы рассмотреть это предложение. Только состояние его души могло остановить его, беспокойство, которое редко беспокоило шерифа, кроме тех случаев, когда ему напоминали о смерти. Вид трупа барона Отеса был одним из тех болезненных моментов.


— Я согрешил, — пробормотал он, покорно загоняя чувство вины в свое сердце.


Настойчивое протестующее шипение поднялось над грохотом внутри его черепа. Были ли его проступки хуже других? Разве он не был менее коррумпирован, чем большинство в его ситуации? Он взял только одну крупную взятку, не обращая внимания на то, что человек платит в королевскую казну гораздо меньше, чем положено.


Фульк использовал эту монету, чтобы купить богатое церковное положение для своего брата Одо. Поскольку деньги ушли в церковную казну, он счел справедливым, чтобы конечный получатель взятки считался в его пользу и чтобы его деяние было очищено от любого зла.


Одо также поклялся ежедневно молиться за душу своего старшего брата в знак благодарности за подарок. Поскольку его средний брат тратил больше времени на то, чтобы любоваться своими бухгалтерскими списками, чем на то, чтобы преклонить толстые колени в молитве, Фульк мало верил в действенность этого обещания.


Даже если не принимать во внимание редкие заступничества Одо перед Богом, теперь, когда барон мертв, причин для беспокойства должно быть меньше. Как король Эдуард узнает об этом акте коррупции? Немногие когда-либо знали, что сделал шериф, и вряд ли они раскроют тайну.


Человек, давший ему взятку, давно умер, и ни жены, ни сыновей в живых не осталось. Одо получил желаемое положение и никогда не поставит под угрозу свое мягкое вино, жирное мясо, хрустящее на вертеле, и мягкую подушку, на которой он может преклонить колени перед своим искусно вырезанным prie-dieu. Что касается коронера, его кодекс чести может быть своеобразным, но он у него был. Несмотря на свое ошибочное поведение, Ральф был верен семье.


Фульк откинулся на пятки и улыбнулся кресту на алтаре. Ему нечего было бояться. Он был уверен в своей должности шерифа. Смерть барона была удачной. Бесчисленное количество мужчин теперь могли спать спокойно, и многие благословили бы человека, убившего Отеса.


Что касается более распространенных грехов его души, Фульк также уверился, что Бог не будет слишком суров. Бормоча раскаяние в своем пьянстве и блудодеянии, шериф поклялся, что будет добиваться необходимого покаяния, как только это злополучное путешествие закончится. На короткое время он представил себе овальное лицо жены, озаренное одобрительной улыбкой.


Его сердце так сильно билось от праздничной радости, что Фульк с опозданием услышал еще один звук в часовне: шорох мягких ботинок, скользящих по каменному полу.


Шериф открыл один глаз и осторожно посмотрел направо.


Отец Элидук подошел к алтарю с легкостью духа, благоговейно воздев руки к небу. Медленно он встал на колени, опустил голову и начал бормотать приглушенные молитвы с напевной интонацией.


Фульк углубился в тени, необъяснимо опасаясь, что жрец увидел его. Нет причин беспокоиться, если он это сделал, подумал шериф и так же быстро понадеялся, что Элидук его не узнал.


Элидук вздохнул между молитвами.


Фульк вздрогнул.


Было неразумно бояться этого человека Божьего. Он не мог быть каким-то переодетым бесом, потому что ни одно существо из Ада никогда не носило крест на шее. Хотя сатана умел обманывать смертных, у падших ангелов были свои пределы. Элидук должен быть настоящим жрецом.


Может быть, моя душа больше беспокоится о грехе, когда я нахожусь в присутствии священника, подумал Фульке. Вернулся образ его жены, на этот раз хмурой. Как часто он изменял ей с другими женщинами после того, как ему отказали в ее постели. — Она добродетельна и добра, — пробормотал он, клянясь, что будет лучшим мужем.


Он вздрогнул. Он не мог обмануть Бога. Любая клятва, которую он дал, чтобы оставаться целомудренной, была хрупкой, и поэтому у него вполне могли быть веские причины избегать компании Элидук, если мужчина действительно читал мысли, как подозревал шериф. Чем больше он думал об этом, тем сильнее его грехи начинали смердеть тухлой рыбой.


Следующим перед ним возникло другое, более темное изображение. Может быть, этот священник, одетый в такое яркое черное, посланник Смерти? Холодный пот катился по спине шерифа. Отес был уже мертв. Пока Элидук все еще здесь, Смерть может собрать другие души. И чьи они могут быть?


Фульк стиснул стучащие зубы. Подобные страхи были глупыми вещами, более подходящими для старых женщин и маленьких детей. Разве он не был взрослым мужчиной?


Затем его осенила третья возможность, которая вызвала у него гораздо больший повод для паники. Он закрыл лицо и наклонился вперед, пока его лоб не коснулся каменного пола.


Что, если барон Отес поделился с отцом Элидуком всем, что знал о коррупции, имевшей место во времена правления старого короля? Независимо от того, было ли это знание передано священнику в виде исповеди или простого обмена информацией беспокойной души, Фульк знал, что, несмотря на смерть барона, он остается в большой опасности.


Он глубоко вздохнул и успокоился. Отес заботился только о собственном продвижении. Элидук играл на более высокие ставки в борьбе за власть между церковью и королями. В то время как барон размышлял о ценности секретов каждого человека, как если бы они были драгоценными камнями, которые он мог бы захотеть купить, Элидук не интересовался индивидуальным грехом или человеком, заботясь только о ценности совокупности. Даже если бы Элидук знал обо всем, что сделал шериф, священник счел бы это мало полезным для Церкви. Фульк не был достаточно могущественным, а Элидук, конечно же, никогда не занимался тривиальными делами.


Тем не менее, были и другие, которые могли найти пользу в мелких секретах. Если кто-то и подслушал, как Отес разговаривал со священником, Фульк не был в такой безопасности, как он предполагал.


Охваченный неуверенностью, он начал плакать от жалости к себе. После смерти отца шериф посвятил свою жизнь повышению престижа и богатства семьи. Барон, может быть, и мертв, но Фульку грозит потеря звания и всего, за что он так боролся. Если новый король примет суровые меры для наказания правонарушителей, его также могут лишить свободы или даже жизни.


Через некоторое время слезы Фульке прекратились. Когда он огляделся, отец Элидук исчез.


Неужели он только вообразил, что священник был здесь? Бог мог послать образ этого человека как страшное напоминание Фульку о том, что его грехи многочисленны и тяжелы.


У шерифа снова застучали зубы, как будто его поразила лихорадка.


Глава двадцать третья


— Почему вы сбежали от Краунера Ральфа? Томас сунул Саймону через стол грубо разрезанную деревянную кружку эля.


— Я не хотел с ним разговаривать.


Хотя юноша усталым жестом прикрыл глаза, Томас подозревал, что это действие было притворным и имело целью скрыть готовящуюся ложь. Он ждал этого.


«Мир и смертные люди беспокоят меня». Саймон вздохнул. «Должен ли я указывать какую-либо другую причину моего бегства?» Он бросил быстрый взгляд на монаха, оценивая эффект его слов.


Томас поднял бровь.


«Злой рев человеческих грешных голосов заглушает Его направление».


Хотя монах знал, что юноша должен был прийти в скит по какой-то причине, он не верил, что Симоном овладевает какое-либо искреннее религиозное стремление. Если бы Фома увидел какие-либо признаки того, что душа мучается вопросами веры, он бы послал Симона в монастырь, чтобы поговорить с людьми, более подходящими для того, чтобы дать ему совет. Что бы ни беспокоило юношу, монах также сомневался, что проблема заключалась в сравнительно простой причине невыносимой похоти.


За годы, проведенные в Тиндале, Томас познал множество пороков, одни ужасные, другие трогательные в своей невинности, а некоторые даже забавные, хотя и смущающие грешника. Его уже мало что могло шокировать, и ему не терпелось, чтобы Саймон приступил к тому, в чем ему нужно было признаться. Фома, возможно, чувствовал себя обязанным предложить жилье искателям истины. Раздражающее присутствие Саймона начало перевешивать ценность благотворительности.


«Я не верю, что ты хочешь слышать голос Бога». Монах смягчил свой грубый тон, предложив еще эля.


Саймон моргнул и повернул голову так, чтобы его глаза не встречались с глазами монаха. — Я ищу совета.


— Это, я думаю. Решив поторопиться с откровением, Томас вернулся к ранее признанной проблеме, надеясь, что это был первый шаг на пути Саймона к признанию своей цели. «Не стесняйтесь признавать всю силу своей похоти. Бог знает, что все мужчины борются с желанием, особенно молодые». Глядя, как юноша бледнеет, он задавался вопросом, действительно ли причина беспокойства молодого человека так проста.


Томас вспомнил, каким он был в возрасте Саймона, во времена относительной невинности, но наполненные страхом перед собственным телом. Бесчисленное количество раз он и Джайлз рассказывали о своих наполненных похотью мечтах, о непреодолимом стремлении получить удовольствие от облегчения и о том, как они чувствовали себя бессильными противостоять искушению. Они были настолько движимы уколами сатаны, что проходили дни, когда они казались неспособными ни на что, кроме как совокупляться, спать и есть достаточно, чтобы поддерживать свои силы для удовлетворения сексуального влечения.


«Как и ты, — сказал монах, — я был зачат в похоти, рожден женщиной и страдаю смертными недостатками. Будьте уверены, однако, что Бог понимает это и прощает истинно кающихся».


Саймон ничего не сказал. На его щеке дернулся мускул, и он закрыл глаза, словно опасаясь, что они могут выдать что-то глубоко скрытое в его душе.


Томас не знал, каким курсом он должен теперь следовать. Саймон был достаточно высокого происхождения, чтобы стать приором какого-нибудь прибыльного дома, если он выберет Бога своим сюзереном, и многие из монахов-монахов монастыря Фомы обнаружили, что Его служение со временем охладило страсти. Даже он нашел утешение, если не покой, в Тиндале, хотя его собственные похоти приняли другую форму, а изнасилование сделало его практически бессильным.


С другой стороны, Саймон все еще мог жениться и найти утешение в жене для своих мятежных гениталий, если бы у него было достаточно земли или титула, чтобы искушать отцов, имеющих слишком много дочерей. Некоторые последователи графа Лестера выкупили земли, отнятые после восстания, хотя Томас подозревал, что у матери Саймона не было ни денег, ни средств для их приобретения. Или королева Элеонора могла убедить короля проявить милосердие, вернуть небольшую часть земель и потребовать небольшую плату или вообще не требовать ее. Если бы она хотела вознаградить мать Симона за верную службу с меньшими затратами для королевской казны, королева могла бы также устроить выгодный брак для юноши.


Какой бы путь ни избрал Саймон, ему нужно было руководство, чтобы защитить себя от собственных дурных суждений и удержать от зачатия ребенка не той женщине. Его нынешнее положение было достаточно тяжелым. Юноше не нужно было разрушать всякую надежду на примирение с новым королем из-за того, что он поступил необдуманно.


Саймон сидел неподвижно.


Сказать мальчику, что он должен следовать совету своей матери, было бы бесполезно. Саймон уже высказал презрение к женскому правлению. Большинство верующих посоветовали бы ему просто проявлять сдержанность и молиться, чтобы ослабить свою одержимость похотью, но Томас вспомнил, как быстро он и его друзья отбросили этот совет в том же возрасте. Потребовалась тюрьма, потеря человека, которого он любил, и насмешливое бессилие узнать, что самоотверженные поступки могут заглушить боль, пока он не заснет и не станет уязвимым для снов.


Его разум метался. Он должен найти для Саймона путь, по которому он мог бы добиться благотворного результата без ужасных страданий, которые он испытал. Идея также должна быть чем-то, что молодежь не слишком часто слышала и уже отвергла. По крайней мере, это должно заставить его задуматься.


Скамья опрокинулась, когда Саймон оттолкнулся от стола и подошел к алтарю. Склонившись в почтении, он продолжал молчать, как будто был погружен в молитву.


Раздражение царапало, как настойчивая крыса, от добрых намерений Томаса. Почему он подозревал, что все, что делал Саймон, было притворством? Отбросив эти мысли, он решил, что должен считать визит юноши искренним, пока не найдет веские доказательства, доказывающие ложь.


«Прежде чем я принял обеты, — сказал он, — я обманул многих женщин. Я даже не мог назвать вам номер. Здесь, в монастыре Тиндаль, я пережил чудесное преображение. В этом Ордене Фонтевро мы служим женщине, которая представляет Царицу Небесную на земле. Как заповедано возлюбленной ученице у подножия креста, мы повинуемся и защищаем ее. При этом я обнаружил, что потерял всякое желание иметь смертное женское тело».


Саймон продолжал смотреть на алтарь. — Я слышал о тебе много историй, — пробормотал он.


Томас застыл в ужасе. Что мальчик узнал о нем? Внезапно почувствовав острую боль, он посмотрел на свои руки. Он сжал их так, что ногти впились в ладони. Разжав кулак, он увидел выступившую каплю крови.


«Хотя ваши дела были совершены в скромном молчании, вы хорошо известны среди влиятельных людей за ваше служение во имя Божьей справедливости».


Глотая эль, чтобы смыть сухость страха, монах надеялся, что владеет своим голосом. «Мне кажется, вы ошибаетесь. В святой работе я менее значим, чем пылинка». Вытерев капли пота на лбу, Томас расслабился. По крайней мере, Саймон, похоже, не знал ни о времени, проведенном монахом в тюрьме, ни о причине. Затем он задумался, стоит ли ему беспокоиться о том, что молодой человек знает о работе Томаса как шпиона.


«Мне рассказывали о вашей храбрости при поимке человека, который убил двух других, один монах, в Эймсбери. Некоторые приписывают вашей настоятельнице разоблачение виновных в греховных действиях. Они дураки. Женщины — пустяки, и никто не станет гнаться за убийцей по крутой крыше. Всего один неверный шаг мог привести вас к гибели. Это был мужской поступок!»


Томас начал поправлять историю, потому что он точно никого не преследовал по скользкой крыше. Потом он передумал. Поверив рассказу, молодой человек мог бы рассказать больше о своих опасениях. Он мог бы даже раскрыть свой мотив, упомянув эту конкретную историю, если бы его не прервали. Монах решил, что если будет послужено какое-то большее благо, то Бог обязательно простит его за допущенную незначительную ошибку.


«Меня удивляет, что вы находите покой в монастыре, которым управляет женщина, и в Ордене с такими необычными правилами». Саймон покачал головой и повернулся лицом к монаху. «Возможно, моим долгом будет служить моей матери, потому что она родила меня. Теперь, когда она слишком долго отказывала мне в моем законном мужском месте, я думаю, что это противоречит естественному порядку подчиняться ей дальше.


«Потерпите еще немного. Королева Элеонора проявила достаточно доверия к вашей матери, чтобы отправить ее сюда. Она еще может убедить королеву вступиться за вас перед королем Эдуардом. Если это произойдет и вы вернете себе что-нибудь из имений вашего отца, вы сможете отплатить ей за усердие честью и утешением в ее преклонных годах, как и подобает мужчине, если она не выйдет замуж повторно.


«Конечно, вы не можете поверить, что у нее все получится!» Саймон вернулся к столу, сел и стал царапать дерево ногтем.


Томас не мог ответить с уверенностью, так как никогда не встречался ни с матерью Саймона, ни с королевой. Что касается короля Эдуарда, монах видел его много лет назад. Молодой принц был на несколько лет старше, и у него не было причин обращать внимание на множество испуганных и запыленных мальчишек, окружавших его, особенно на одного незаконнорожденного. Все, что Томас помнил, — это его рост, то, что он ловко обращался с мечом в тренировочных поединках и был красив, хотя и шепелявил. Ничто из этого не указывало на то, сможет ли новый король удовлетворить любую просьбу его жены от имени этого парня.


— Как я уже сказал, она не может. Саймон пожал плечами. «Земли перешли к людям, верным королевской власти, или же в руки короля, где доход помогает наполнить его казну. Что касается титула, то теперь им хвастается какой-то мелкий лорд, и он отправился с королем Эдуардом в крестовый поход в Утремер. Я должен оставаться сыном предателя, и мне не дают доказать свою мужественность». Тон Саймона был горьким.


Томас кивнул, сдерживая себя от ответа на негодование юноши. Хотя ощетинившиеся щеки Саймона могли свидетельствовать о том, что у него мужское тело, выражение его лица напоминало капризного ребенка.


«Я умолял мать одолжить мне лошадь и доспехи. При этом я заработаю на турнирах достаточно, чтобы купить собственную землю и, возможно, получить рыцарское звание. Она отказывается просить об этом даре кого-либо при дворе, говоря, что отказ от надежды был бы бесчестным».


— Если шансы на возвращение титула и земель вашего отца столь ничтожны, то вы должны заслужить доверие скромными и ответственными действиями. Что вы сделали, чтобы доказать, что достойны других мужчин?»


На лбу Саймона выступил пот. «Я говорил с одним человеком, который пригласил меня к своему столу и услышал мою просьбу. Он был другом моего отца и одним из первых сторонников графа Лестера. После того, как лорд Эдуард сбежал из-под стражи де Монфора, утомив лошадей своей охраны, а затем сбежав на отдохнувшем звере, этот человек бросил графа ради короля. В отличие от моего отца, он сохранил свое наследие.


Взгляд Томаса задал вопрос.


«Его дочь была распутницей! Она заманила меня в сад, соблазнила сверх всякой меры, а потом отказалась от своего тела. Я избил ее за это зло, и она закричала. Ее мать нашла нас и поверила лжи существа. Меня выбросили на улицу». Саймон возмущённо воздел руки по поводу нанесенного ему оскорбления.


«Ни один отец не стал бы одалживать деньги безземельному юноше, который только что избил его дочь, и из лояльности никто из друзей и родственников отца. Вы, конечно, должны понять, почему. У Томаса возникло сильное искушение забыть о своих клятвах и самому избить парня за девушку и ее отца.


— Так сказала моя мать, но и мужчины понимают, как женщины вводят нас в грех. Священники достаточно часто напоминают нам о своей порочной природе».


Вот вам и попытка просветить юношу о поведении смертных отцов, подумал Томас. С другой стороны, если бы у Саймона был талант воина, он мог бы найти мужчин с богатством и честолюбием, которые ценили боевые навыки выше любой женской чести, особенно мужчин, которые не были женаты и не воспитывали дочерей, которых любили. — Вы знаете кого-нибудь еще, кто мог бы взяться за ваше дело?


Саймон просиял и, казалось, собирался заговорить. Потом хмурый взгляд притупился, и он быстро отвернулся. «Большинство боятся оказать какую-либо услугу сыну предателя, особенно когда король отвернулся от нескольких тех, кто сражался на стороне де Монфора». Он грустно покачал головой и посмотрел на монаха, ожидая его ответа.


В очередной раз Томас поймал себя на том, что заподозрил, что выражение отчаяния было рассчитано. — Что насчет барона Отеса? В этом путешествии из двора было достаточно времени, чтобы вы или ваша мать подошли к нему. Или он уже отказался?


С багровым лицом Саймон ударил кулаком по столу. «Он был гнусным человеком, и я приветствую его убийцу!»


Томас был потрясен столь страстным ответом. Теперь он с тревогой вспомнил, что Саймон не появлялся в хижине до утра, после того как барона нашли мертвым.


Дал ли он приют убийце?


Глава двадцать четвертая


— Вставай, приор Эндрю. Голос Элеоноры был ледяным от сдерживаемого гнева.


Он попытался, но споткнулся, по щекам, покрытым щетиной, потекли слезы. Его прерывистые всхлипы было больно слышать, словно какой-то тупой меч разрывал его плоть.


Она повернулась спиной, отказывая ему в милости помощи и не желая показать ему, что она так же огорчена, как и он. Подняв глаза к потолку, она подождала, пока не стихнут звуки его попыток восстановить равновесие. Она медленно повернулась, сложила руки и молча стала ждать.


— Я приму любое наказание, которое вы прикажете, миледи. С этого момента я не ношу титула и остаюсь простым монахом, глубоко согрешившим против тебя». Он склонил голову с уважением и потому, что не мог смотреть ей в глаза.


Элеонора жестом пригласила Гиту подойти. — Нам нужно вино, — пробормотала она, затем подождала, пока молодая женщина не уйдет, прежде чем продолжить разговор с Эндрю. «Наказание будет, но не раньше, чем Бог даст мне мудрость принять справедливое решение. А пока я должен знать, почему мне пришлось услышать о вашем споре с бароном Оутсом от брата Беорна. Вы поклялись рассказать мне все, когда мы в последний раз разговаривали, и я не могу придумать, почему вы тогда не упомянули об этом жарком споре.


Настоятель открыл было рот, чтобы заговорить, потом покачал головой и снова заплакал.


Гита принесла два оловянных кубка и глиняный кувшин. Когда служанка налила вино, Элинор вздрогнула. Почему-то ярко-красный цвет напомнил ей кровь. Кивнув молодой женщине, чтобы она отступила на свое место у двери комнаты, настоятельница снова обратила внимание на настоятельницу, выражение ее лица говорило о том, что у нее мало терпения.


— Я не убивал этого человека, миледи! Я клянусь тебе всем, что свято».


— Разве ты недавно не клялся рассказывать мне подробности, даже если не считаешь их важными? Вы, конечно, понимаете мое нежелание с готовностью поверить вам.


— Я спорил с бароном, и, поскольку убийство в сердце есть грех, я виновен в том, что желал ему смерти. Я определенно был ослеплен ненавистью. Мы с ним встретились случайно. Когда я впервые увидел его, я повернулся, чтобы бежать. Он звал меня вдогонку, утверждая, что я ничем не лучше своего брата-предателя. Уже одно это заставило меня задуматься и повернуть назад. Когда он назвал меня трусом, сатана поджег сухой трут моей ярости, и я прокричал на него проклятия».


— Ты ударил его тогда? Или вы обещали встретиться с ним позже с намерением устроить беспредел, который привел к смерти?


— Никто из нас пальцем друг друга не тронул, миледи, хотя наши слова были остры, как мечи.


— Я также спросил, встречались ли вы с ним позже.


"Я не. Бог по Своей милости охладил мою ярость, и я, наконец, смог повернуться спиной к твари. Когда я отступал, он издевался надо мной, а я молился о мужестве мучеников, чтобы уйти без возражений». Эндрю потянулся за кубком и уставился на вино. «Он ходил по этой земле, когда я оставил его, и я больше никогда не видел его живым».


— Где вы были, когда спорили?


«Рядом с гостевыми комнатами. Когда я подошел, барон Отс как раз уходил.


— Зачем ты пошел туда? По крайней мере, история настоятеля совпадала с подробностями, данными братом Беорном.


«Отец Элидук прислал сообщение, что хочет меня видеть».


Ее бровь взлетела вверх. — Когда он призвал вас и кого послал? Требование было срочным? Посланник назвал причину?


Настоятель замолчал, словно тщательно собирая все факты, связанные с ответом на каждый вопрос. «Меня нашел один из братьев-мирян, а не брат Беорн. Он сказал, что у отца Элидук есть проблемы с жильем, и он хочет поговорить со мной об этом. Я бы не сказал, что его просьба содержала просьбу о срочном ответе. Поскольку эти гости от нашей королевы, я поехал немедленно.


— И вы не разговаривали со священником, когда видели барона Отеса?


«Нет. После ссоры я помолился о спокойствии в часовне и вернулся в гостевые покои после того, как подумал, что барон ушел. Я не был настолько одержим злом, чтобы не исполнить своего долга и решить проблему отца Элидук».


Ушел ? Эта фраза обострила любопытство Элеоноры. Она решила сначала задать еще один вопрос, прежде чем продолжить его. — Вы встречались с отцом Элидуком?


«Он сказал мне, что вопрос был решен с момента, когда он послал за мной, и до моего прибытия».


Элеонора жестом попросила его уточнить.


«Он не любит эль и думал, что мы отказали ему в вине к еде. Когда я разговаривал с ним, он сказал, что отсутствие вина было недоразумением, и он был уверен, что эта ошибка больше не повторится».


Хотя история согласовывалась с тем, что она знала о священнике, Элеонор задавалась вопросом, был ли какой-то план, чтобы убедиться, что настоятель прибыл вовремя, чтобы встретиться с человеком, убившим брата Эндрю. — И куда вы пошли после этого?


— Вернемся в часовню для молитвы, миледи. Как видите, я очень нуждался в покаянии».


— Свидетели были?


Эндрю покачал головой.


Это отсутствие подтверждения было самым прискорбным. — Во время вашего спора с бароном говорил ли наш гость, куда он направляется или хотя бы с какой целью?


Он потер покрасневшие глаза.


Молчание было долгим. Элеонора оставалась терпеливой.


— Я думаю, он пошел в сторону мельницы, хотя не могу в этом поклясться. Он зажмурил веки. — Да, должно быть, потому что я помню, как однажды во время уединения оглянулся через плечо. Он шел по этой дорожке. Признаюсь, я снова ослабел и жаждал бросить в его сторону еще одно проклятие». Еще больше слез потекло по его щекам. «Кажется, моих проклятий уже было достаточно, чтобы убить, не так ли? В моей запоздалой сдержанности не было никакой добродетели.


— Выпей вина, приор, — сказала Элинор. "Это поможет."


Он поднял кубок и несколько раз глотнул.


«Он упомянул, почему его не было дома? Ты помнишь что-нибудь, кроме оскорблений, которые он бросил в твой адрес?


— Он угрожал мне. Эндрю схватил кубок с такой силой, что костяшки пальцев побелели. «Он утверждал, что может с позором изгнать меня из Тиндаля и что я умру по дороге, как собака и предатель».


— Как он посмел сказать тебе такое! Чувствуя, как ее лицо вспыхивает от гнева, Элеонора была больше возмущена самонадеянностью барона, чем предыдущим упущением ее настоятелем этой детали. — Как я уже говорил, он предложил землю нашему монастырю, и ценой было ваше изгнание. Он, кажется, забыл, что ты был прощен королем и Богом, когда давал обеты. Теперь ты под Его властью и под моей. Я бы никогда не променял свой приор на землю. Надеюсь, я достаточно ясно выразился».


«Тем больше оснований покаяться в моих тяжких грехах против тебя!»


«Тише». Она налила ему еще вина и указала на кубок, явно предлагая ему выпить. «Говорил ли он об этой земле, кроме своего необдуманного предположения, что он может подкупить меня?»


Эндрю покачал головой и отхлебнул вина.


«Еще раз прошу вас хорошенько подумать. Говорил ли он вообще что-нибудь, что могло бы намекнуть, куда он направляется или встречается ли с кем-нибудь?


Андрей молча подумал, выпил еще вина и еще немного подумал. — Господи, прости меня, если я ошибаюсь, миледи, — сказал он немного невнятно. «Он был в прекрасном настроении по поводу чего-то, больше, чем я могу приписать его встрече со мной. Теперь, когда я думаю об этом подробнее, он действительно хвастался, что был наиболее благословлен Богом. Мало того, что он уже стал довольно богатым, он утверждал, что скоро увеличит свое состояние, если не свое влияние при дворе. Затем он указал на мою грубую одежду и сказал, что Бог явно больше улыбался ему, чем мне». Он поджал губы и дернул рукав. «По-моему, именно тогда Бог смилостивился надо мной и начал охлаждать мою ярость. Для меня большая честь служить Ему, и мне не стыдно носить это».


Элинор впервые улыбнулась. — Больше ничего не помнишь? — мягко спросила она.


Слегка покачиваясь, он поставил кубок на стол и с подчеркнутой решимостью отодвинул его подальше от края. — Боюсь, ничего.


— Ты все еще клянешься святым именем Господа, что не убивал барона Отеса и не имел к этому никакого отношения?


"Я клянусь."


"Очень хорошо." Элеонора жестом показала, что аудиенция окончена. «Хотя я ищу Божьего руководства относительно любого наказания, которое вам должно быть назначено, я приказываю вам временно передать свои обязанности тому монаху, которого вы считаете наиболее способным. Пришлите его ко мне. Когда вы объясните этот поступок, вы скажете, что дали обет искать уединения для молитвы, проведя короткое время в качестве отшельника, если хотите. Мне кажется, тебе нужно принять этот обет и задуматься о своих грехах. Разве это не так?


Эндрю кивнул.


«Тогда вы отступите в маленькую камеру, которую я прикажу приготовить для вас, и эта дверь будет заперта. Вход будет разрешен только тому брату-мирянину, которого я назначу, который принесет еду и позаботится о ваших нуждах. Если вы хотите поговорить со мной, пошлите этого брата с просьбой об аудиенции. Когда я приму решение о твоем покаянии, я прикажу привести тебя в мои покои, опять-таки одним этим монахом-мирянином.


Эндрю встал на колени и попросил у нее благословения.


Глядя, как он уходит, она задавалась вопросом, действительно ли она верила ему. Ее сердце кричало, что он честный человек, и требовало согласия ее разума. На самом деле, она надеялась, что он невиновен. Она также знала, что он должен оставаться в этой одиночной камере, пока это убийство не будет раскрыто.


Всегда была возможность, что убийца нанесет новый удар, и если он это сделает, не должно быть никаких сомнений в невиновности ее настоятеля. Теперь она должна решить, что рассказать Краунеру Ральфу.


Указав на Гиту, она попросила ее послать за братом Беорном. Из всех мирян в монастыре он был тем, кому она больше всего доверяла. Хотя он был глубоко обеспокоен ссорой, свидетелем которой он стал, между его религиозным настоятелем и бароном Отесом, он никогда не относился к настоятелю неучтиво. Увидев Эндрю, запертого в этой комнате без окон в наказание за то, что он поддался греху гнева, Беорн еще больше почтил бы настоятеля.


Когда ее служанка послушно выбежала из покоев, Элеонора подошла к окну и уставилась на стены монастыря. Они мерцали на жаре, как будто были сделаны не из камня, а из какой-то тонкой ткани, которая теперь скручивалась на легком ветерке. Даже эти сооружения, столь устойчивые в глазах людей и предназначенные для приюта служителей Божьих, могут оказаться непостоянными, подумала она.


Вздохнув, она закрыла глаза и заставила свой разум вернуться к насущным проблемам. Если бы только брат Фома не покинул Тиндаля и не стал отшельником, то он мог бы стать тем монахом, которого Андрей выбрал в качестве временного настоятеля. Помимо своих греховных желаний, она научилась ценить его проницательность, и по причинам, которые Бог, несомненно, простит, она очень скучала по его обществу.


Глава двадцать пятая


Гита наклонила кувшин и налила эль в круглые глиняные чашки.


Потянувшись за румяным яблоком с тарелки, коронер благодарно улыбнулся, его лицо было красным и вспотевшим от жары.


— Что вы узнали об убийце? Элеонора откинулась на спинку стула. Ее голос был мягким с надеждой.


— Ничего, что могло бы дать имя этому человеку, хотя я думаю, что некоторые возможности можно не принимать во внимание. Сначала я пошел к Сигню, который сказал, что в гостинице обычно останавливаются пылкие паломники и разные странствующие торговцы. Судя по всему, они были утомленной компанией и легли спать слишком рано, чтобы кто-то мог быть виновен в быстром убийстве после ужина.


«За это мы должны благодарить». Несмотря на свои опасения, настоятельница рассмеялась над его формулировками и с некоторым облегчением от того, что Сигню была готова прервать свое долгое молчание с Ральфом. Хотя Элеонора подозревала, что их разговор был неловким, она была рада, что в их гнойной ссоре появились признаки исцеления, даже если для этого потребовалось еще одно убийство.


«Что касается тех деревенских мужчин, которые, скорее всего, создадут проблемы, никто не известен более жестоким насилием, чем драка на кулаках после слишком большого количества алкоголя». Показывая, что ему нужно сделать несколько замечаний, коронер поднял один палец. «Барон не был здесь достаточно долго, чтобы соблазнить местную женщину в свою постель, поэтому сомнительно, что его убил ревнивый муж или влюбленный парень». Он вытянул безымянный палец. — Я также не подозреваю, что целью было ограбление. К трупу был прикреплен мешочек с монетами, а на пальцах было достаточно колец с драгоценными камнями, чтобы соблазнить большинство мужчин любого ранга. Он помахал тремя своими, которые, напротив, были ничем не украшены.


Остановившись на мгновение, Ральф задумчиво посмотрел на свой безымянный палец. «О, слышалось бормотание о разбойниках. Я не доверяю этому слуху. Если такие люди и есть в этом районе, они сумели спрятаться достаточно хорошо, чтобы их не видели до сих пор. Зачем им рисковать открытием, совершая случайные убийства без какой-либо выгоды?» Он изучал свой большой палец, который оставался согнутым на ладони.


— Я ничего не слышал в базарный день о реальных наблюдениях или упорных слухах о беззаконниках, миледи. Гита добавила хлеб и сыр к предложенной еде на блюде возле локтя коронера. — По крайней мере, с тех пор, как растаял последний снег.


«Хотя эта идея вызывает беспокойство по многим причинам, мы не можем игнорировать возможность того, что убийца может быть членом партии королевы». Элеонора помедлила, прежде чем добавить: — А что насчет мужчин, сопровождавших придворных в этом путешествии?


«По словам Синьи, они провели вечер за азартными играми. Насколько ей известно, из гостиницы никто не выходил.


Гита нахмурилась. «Сигни не могла следить за всеми. Кто-нибудь из тех, кто раздает еду и питье, заметил…?


«Она спросила их и позже сказала мне, что никто не видел, чтобы кто-то из мужчин ускользал».


«В это время года световой день длится так долго, что многие ложатся спать до заката. Сигню и тем, кто служит в гостинице, нужно отдохнуть. Человек мог уйти и остаться незамеченным ни в час пик, ни после наступления темноты». Внезапно сообразив, что она вмешивается в дискуссию, которую должна была игнорировать, Гита покраснела. — Простите мое вторжение, миледи!


— Вы только что напомнили мне, что мы не можем отвергнуть мысль о том, что кто-то в гостинице, независимо от того, искал он ночлег рано или нет, мог уйти встречать барона после наступления темноты. Настоятельница жестом разрешила горничной присоединиться к разговору, а затем снова повернулась к Ральфу. «Из того, что вы узнали, это не похоже на случайное убийство. Ничего не украдено, разбойников никто не видел. Я недоволен, что мы не можем исключить возможность того, что какой-то предполагаемый паломник или купец, остановившийся в гостинице, имел мотив для убийства, или что один из сопровождающих мог иметь такие же основания для совершения насилия против барона.


— Я согласен, но паломники и торговцы, оставшиеся в ту ночь, с тех пор отправились в путь. Боюсь, у нас нет возможности выяснить, кто из них мог знать мертвеца. Он оторвал большой кусок хлеба, добавил сыра и с явным удовольствием откусил его.


«Самый несчастный. Однако мы могли бы утешить себя, ответив на вопрос. Насколько вероятно, что враг барона Отеса, переодетый пилигримом или торговцем, отправится далеко от двора, чтобы убить барона на берегу нашего ручья?


Ральф кивнул.


— Я более склонен подозревать, что что-то произошло либо незадолго до прибытия отряда, либо сразу после него, что побудило кого-то из отряда королевы совершить убийство. Что вы думаете? Возможно ли, что незнакомец поселится в гостинице, дождется прибытия барона, а затем уедет, убив его?


«Ваш вывод заслуживает внимания», — ответил коронер. «Маршрут и длина пути дадут любому множество возможностей убить и безопасно сбежать. Убийце не нужно было ждать, пока он доберется до Тиндаля, чтобы сделать это». Ральф не добавил, что именно отец Элидук обратил на это его внимание ранее.


— Что касается эскорта, то твой брат наверняка достаточно хорошо знает всех мужчин. Вы спрашивали сэра Фулька, не было ли у кого-нибудь из них или членов их семей ссор с бароном Отсом?


Краунер поднял свой лабиринт, но обнаружил, что он пуст. Он моргнул.


— Я добавлю воды в эль, если хочешь еще. Гита озорно улыбнулась Ральфу, прежде чем снова наполнить его чашку.


Он пробормотал что-то невнятное и протянул ей мазер.


Элеонора подняла бровь, почувствовав что-то между кронером и горничной, чего раньше не замечала. Хотя Гита часто дразнила коронера на протяжении многих лет, этот случай имел другой тон. Конечно, Ральф никогда не обидит младшую сестру Тостига, а она знала, что коронер человек благородный. Вероятно, ей все снилось, а если нет, то Тостиг быстро решит любую проблему.


Ральф откашлялся, выражение его лица выражало дискомфорт от пристального взгляда настоятельницы.


Мысли Элеоноры вернулись к убийству. — Я уверен, что вы, должно быть, обдумывали этот вопрос.


— Я спросил шерифа о мужчинах, — сказал коронер. «Многие при дворе имеют достаточно оснований презирать барона, но все гвардейцы были слишком бедны и слишком низкого положения, чтобы попасть в поле его жадного внимания. То же самое было и с их родственниками. Барон долгое время предпочитал получать большую выгоду от более состоятельных людей.


Элеонора задумчиво потягивала эль. Мертвец решил мучить приора Эндрю, человека, которого тоже можно было считать недостойным внимания.


— Один из охранников мог быть нанят другим, оставшимся при дворе. Гита опустила глаза, взглянув на свою госпожу.


— Замечание, достойное тщательного рассмотрения, — ответила настоятельница, подперев подбородок рукой.


«Я узнал еще кое-что, когда разговаривал с Сигню». Ральф наклонил голову в сторону гостиницы. «Нут пряталась в кустах возле хижины брата Томаса в ночь убийства и увидела двух мужчин, споривших у ручья».


Элеонора наклонилась вперед. — Почему ты не упомянул об этом раньше?


— Потому что парень не узнал ни одного из них. Когда я спросил подробности, все, что он смог сказать, это то, что один был толстым, а другой нет». Коронер пожал плечами.


Гита выглядела облегченной. «Они не были местными мужчинами, если он тоже не мог их опознать».


Элеонора задалась вопросом, включали ли местные жители монастырь. Слышала ли Гита о ссоре между Отесом и Эндрю? Хотя брат Беорн был не из тех, кто сплетничает, она не знала, был ли кто-нибудь еще свидетелем ссоры и не сказал ей, предпочитая вместо этого рассказывать новости шепотом. Должна ли она разыскивать этих свидетелей, допрашивать их и требовать осторожности в их речи, пока это убийство не будет раскрыто? Настоятельница Тиндаля была недовольна такой возможностью.


— Скорее всего, он не мог их достаточно хорошо разглядеть, — сказал Ральф.


Гита покачала головой. «Если бы он смог определить, что один из них больше другого, он мог бы увидеть достаточно, чтобы решить, были ли они из деревни».


— Он слышал какой-нибудь спор? Хотя Элеонора знала, что слово ребенка не будет иметь большого веса перед словом мужчины, она надеялась, что рассказ Нута хотя бы поможет им найти убийцу. Заставить убийцу признаться было проблемой, о которой нужно было беспокоиться после поимки.


Ральф на мгновение задумался. — Он сказал, что толстяк, предположительно барон, спросил другого, где тот человек, с которым они должны были встретиться. За мгновение до того, как барон был убит, Нут услышал, как он воскликнул: «Невозможно».


— Сразу, как будто между словом и делом есть связь?


«Боюсь, я не стал вдаваться в подробности. Сигню подумала, что Нуте уже достаточно вытерпела от меня расспросов, и мальчик стал беспокойным.


Настоятельница кивнула. Учитывая репутацию барона как человека жадного, не было ничего удивительного в том, что убийца успешно выманил его из Тиндаля, пообещав наживу. Детали этой приманки, возможно, не были особенно важными, но она задавалась вопросом, имело ли какое-то значение слово, произнесенное Отесом непосредственно перед тем, как его убили. Важно ли было, чтобы Нуте помнила только это и ничего больше? Или это было единственное слово, произнесенное достаточно громко, чтобы он услышал?


— Нут все еще слишком напуган, чтобы рассказывать подробности? Элеонора надеялась, что ей предстоит узнать гораздо больше.


— Синьи пообещала их выманить, если парень захочет еще поговорить. Взяв с тарелки еще один большой кусок сыра, коронер откусил кусок и прожевал с довольством добродушного быка.


Элеонора решила, что преувеличивает важность совпадения слов и поступков. И если от Нуте можно было узнать что-то еще, Сигню мягко продолжала допрос, сообщая Ральфу результат, если было что-то примечательное.


Пока коронер ел, она размышляла, стоит ли ей поделиться с ним одним секретом. Если бы она это сделала, ей грозила опасность вовлечь отца Элидук. Если бы она этого не сделала, она могла бы позволить игнорировать кого-то светского ранга. Конечно, Ральф уважал бы право Церкви разобраться с ним, если бы улики действительно привели к священнику. Она не хотела, чтобы человек, подчиняющийся королевскому закону, избежал правосудия.


Когда барон Отс предположил, что в земельном гранте заинтересован высокопоставленный церковный деятель, он мог солгать. Предполагая это, его намерение, возможно, состояло в том, чтобы спровоцировать в ней стремление увеличить богатство своего монастыря по сравнению с другими, уловка, которая почти увенчалась успехом. Если бы он солгал, человек, надеющийся на этот подарок, мог бы быть человеком со светским титулом. Пока Отес добивался всего, чего хотел, правдивость не имела значения. Когда дело дошло до вопроса об убийстве, правда сделала это.


«Непосредственно перед смертью барона произошла странная вещь, — сказала она. «Я не уверен, имеет ли это какое-либо значение, но вы должны знать об этом».


С полным ртом, чтобы говорить, Ральф кивнул.


«Барон Отес пришел ко мне с предложением земли. Он имел в виду какую-то выгоду для себя, цену, которую я не хотел платить. Он утверждал, что земля была ценной. Я действительно задавался вопросом, делал ли он такое же предложение в другом месте».


Коронер выглядел озадаченным. — Что он хотел взамен?


«Если в этом нет необходимости, я бы предпочел не объяснять, кроме того, что он хотел расправы над тем, к кому испытывал некоторую ненависть».


— Миледи, вы должны знать, что теперь я подозреваю, что этот человек — один из ваших верующих. Не скажете ли вы мне, была ли у него причина убить барона?


— Я считаю, что этот человек невиновен в подобном преступлении, и я должен быть арбитром здесь, в Тиндале, как вы хорошо знаете. Она смягчила свои слова улыбкой. «Ральф, я бы не позволил тебе продолжать охоту на убийцу, если бы думал, что преступник находится под моей властью».


Хотя он выглядел несчастным, он кивнул в знак согласия.


Элеонора почувствовала облегчение. Он не только уважал ее мнение по этому поводу, но и доказал, что уважает право Церкви наказывать своих правонарушителей.


«Если барон Отес пытался использовать эту землю в качестве взятки кому-то еще и потерпел неудачу, я не слышал никаких слухов. Все это ничего не значит, — сказал коронер. «Я не при дворе и не причастен к таким делам».


«Я знаю о его репутации. Он разбогател, прежде всего, угрожая раскрыть опасные секреты, — сказала Элеонора. «Вот почему я думал, что его желание на самом деле заплатить за возмездие было необычным».


«Возможно, он надеялся увеличить то, что он мог получить в обмен на подарок, играя друг против друга». Он поерзал на стуле с явным нетерпением.


«Когда он сказал, что другой заинтересован, он избегал упоминания имени», — ответила она. Все, что она хотела, чтобы Ральф сделал, это преследовал светские зацепки, и поэтому предпочла не упоминать об интересе Элидук к подарку. Она также не сказала, что Отес говорил о том, как много он надеется получить за свою душу с помощью гранта, намекая, что другой стороной мог быть лидер известного аббатства.


Краунер хмыкнул.


«Я думаю, что у вас есть лучшие источники, чем у меня, чтобы узнать, кто был достаточно богат, чтобы интересоваться ценной землей и мог предложить барону Отесу достаточно взамен, Ральф».


И если он найдет какую-то связь между отцом Элидуком, или, скорее, его сюзереном, и бароном, это открытие заставит королей и епископов вместе бороться за решение, и ее собственный монастырь останется в безопасности от борьбы за власть со стороны сильных мира сего. Чем больше она думала об этом, тем больше понимала, что поступила очень мудро, отказавшись от подарка, который вполне мог оказаться еще более ядовитым, чем она думала сначала.


Глубоко нахмурив брови, Ральф поднялся. — Я займусь дальнейшим расследованием, миледи, — пробормотал он, затем быстро поклонился и выбежал из покоев.


Элеонора и ее служанка переглянулись с легким удивлением. Коронер удалился с нехарактерной для него резкостью, даже не пошутив над Гитой и не пообещав вернуться после того, как получит больше информации.


Обдумав вопрос более внимательно, настоятельница поняла, что ему стало не по себе после упоминания о том, что ей предложил Отес. Может быть, он хранил какие-то тайны при себе, как и она в отношении своего настоятеля, священника, и земельного участка?


Глава двадцать шестая


Пока они шли по дорожке от часовни к гостевому дому, Элидук украдкой взглянул на леди Авелину. Выражение ее лица было слишком грустным для такого яркого дня. Остановившись, он склонился над желтым полевым цветком, словно любуясь его простой красотой. — Вы по-прежнему смущены духом?


Ее руки, скромно сложенные на талии, начали скручиваться и переплетаться от нервного напряжения. «Хотя я не должен быть, суматоха продолжается».


Вырвав цветок из земли, он выпрямился и продолжил изучать нежный цвет лепестков. — Саймон у местного отшельника. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее. — То, что он так долго оставался со святым человеком, хорошо говорит о вашем сыне. Мне кажется, он желает лучшего понимания желаний Бога. Хотя его страстное желание может быть обнаружено недавно, наш Господь должен быть доволен».


«Грешно ли с моей стороны сомневаться в том, что мой сын обрел более глубокую веру?»


«Я не могу себе представить, по какой другой причине он мог выбрать компанию отшельника». Поднеся цветок ближе к глазам, он коснулся кончиком пальца одного лепестка. Не имея влаги, чтобы выдержать жару, цветок начал увядать. Он нахмурился.


«Он всегда желал жизни воина и никогда не проявлял склонности служить Богу, принимая обеты».


«Святой Павел активно преследовал верующих, пока не отправился в путь в Дамаск».


Она побледнела. «Я не хочу, чтобы мой сын перенес такое тяжелое откровение! Сердце матери никогда не хочет видеть, как ее ребенок страдает».


«Мы все приходим к Богу разными путями. Быть может, Симон, наконец, оставил детские пристрастия и стал человеком, как однажды сказал коринфянам тот же святой Павел».


Ее лоб отмечен тревогой, она пошла дальше.


Он отбросил цветок в сторону и последовал за ним.


Авелина повернулась и подождала, пока он догонит ее. — Он клянется, что мне никогда не удастся вернуть земли и титул его отца.


— Вы действительно надеетесь на это? Элидук прикрыл глаза от яркого солнца и посмотрел через ее плечо на братьев-мирян, копающихся в монастырском саду. Из часовни он услышал хриплый стук в барабаны и вздрогнул, опасаясь, что это репетиция появления Дария Мидянина в литургической драме. Он мечтал о арфах с тонкими струнами и тарелках с легким звоном. Изящность явно была недоступна для деревенских новичков, чего он опасался с самого начала. Он молился, чтобы он мог выдержать это выступление Даниила.


— Я так и думала, пока… — Она покачала головой и замолчала.


— Как Божий священник, вы можете свободно говорить со мной, миледи. Его зубы сверкнули белизной в тени, отбрасываемой его рукой. «Я бы никогда никому не рассказал о доверенных мне секретах».


— Ты подарил нам столько доброты, отец. Я благодарен за интерес, который вы проявили к моему бедному мальчику, а также за то время, которое вы потратили, успокаивая мою усталую душу».


С бесспорной скромностью он склонил голову. «Такова обязанность раба Божьего».


«Обязательство, которое вы выполняете с доброжелательностью, достойной вашего призвания». После минутного колебания она продолжила. «Мой сын часто бывает неосторожным и, боюсь, уничтожил единственную возможность, которая у него была, вернуть себе хотя бы часть своих земель. Высокопоставленный человек выразил готовность оспорить дело Симона перед королем, затем мой сын жестоко избил дочь этого человека, когда она отказалась лечь с ним. Хотя отец отсутствовал, когда это произошло, ее мать была возмущена и, я боюсь, наверняка расскажет об этом мужу».


— Возможно, он разрешит вашему сыну жениться на его ребенке.


«У него были более серьезные планы на нее, чем союз с мальчиком неудачного отцовства, без богатства и с небольшим авторитетом при дворе». Она покачала головой. «Даже этот человек никогда не убеждал меня, что король вернет моему отроку и титул, и всю землю. Теперь Симон должен оставаться бедным не только из-за неразумных поступков своего отца, но и потому, что он был глуп».


«Осознает ли Саймон серьезность своей ошибки, когда он обидел человека, который мог бы поддержать его претензии?»


Ее улыбка искривилась горечью. «Он протестует, что проклят вероломством женщин и даже ненавидит власть своей матери, потому что я тоже дочь Евы». Поняв, что ей не удалось скрыть своего разочарования, она взглянула на священника, чтобы узнать, как он отреагирует на эту неосмотрительность.


Он встретился с ней взглядом, его черты трансформировались в выражение сладкого сострадания.


«Он жаждет заработать состояние, участвуя в турнирах», — сказала Авелина.


«Для этого ему нужна лошадь, доспехи…» Элидук кивнул, ободряя ее продолжать.


«Все это требует больше, чем я могу дать ему или одолжить». Она перевела взгляд, чтобы священник не мог видеть ее глаз. «Недавно он предположил, что вступил в контакт с человеком за пределами Англии, который мог бы помочь ему в реализации его амбиций».


Подняв бровь, священник говорил тоном невинного любопытства, исследуя темные грехи. — Может быть, во Франции? Или даже в Шотландии? Во Франции были сторонники де Монфора, многие из которых бежали в изгнание вместе с графиней Элеонорой через несколько месяцев после смерти графа. А те скотокрады на севере всегда были рады побеспокоить англичан.


Авелина положила руку на горло. — Франция, я думаю. Там мало турниров, куда часто приезжают англичане?


«Мероприятия были запрещены в Англии при жизни короля Генриха. Теперь, когда лорд Эдуард стал королем, он также не оказал им благосклонности. Он улыбнулся. Франция предложила связаться с теми, кто замышлял смерть короля или, по крайней мере, питал в своих сердцах мало любви к Эдуарду.


«Наш лорд-король достаточно часто игнорировал запрет своего отца в отношении турниров». Ее слова были сказаны резко.


«Наш новый лорд больше не принц. Теперь он должен быть королем, миледи. Мальчики часто подражают отцу, когда достигают состояния мужчины».


Авелина вскрикнула, ее рука сильно прижалась к сердцу.


— Вы больны, миледи? Мне позвать…?»


— Это неважно, любезный священник. Она опустила руку, но лицо ее оставалось бледным. «Я достаточно здоров. Я страдаю только горем матери, которая родила ребенка, слишком похожего на его отца в его умышленных поступках».


— Если я побеспокоил вас каким-то необдуманным замечанием, прошу прощения. Его лоб сморщился от беспокойства, а губы дрогнули в мимолетной улыбке.


Она начала стонать. По ее щекам текли слезы, которые она не скрывала.


— Я могу обещать тебе Божий мир, если ты впустишь Его в свое сердце, — пробормотал он, подходя ближе, чтобы подбодрить любую уверенность, которую она, возможно, пожелает раскрыть.


Каждое слово, прерываемое рыданиями надвое, она шептала: «Простит ли Он измену?»


«Конечно, вы не делали ничего подобного», — сказал он успокаивающим мурлыканьем без намека на осуждение.


«У моего сына может быть. Барон Отес посетил меня вечером перед тем, как мы прибыли в этот монастырь, и заявил, что имя Саймона было упомянуто в компании других, которые сожалеют о смерти де Монфора. Эти другие люди, которые замышляют убить нашего нового короля, потому что, по их мнению, он отвернулся от принципов монархической сдержанности, за которые выступал граф.


«Ты поверил этой истории? Барон не всегда был прав в деталях или полностью честен в своих обвинениях». Он махнул рукой. «Возможно, сынок, ты произнес не более чем опрометчивые слова. Возможно, что-то о желании, чтобы его отец не был убит в Ившеме, чтобы Саймону не пришлось искать милостыню, или о том, что его крестный отец оказал ему благосклонность в детстве. Довольно невинные замечания сами по себе, если бы барон Отс не придал им более темный оттенок и не намекнул на более глубокое недовольство.


Авелина покачала головой. «У меня не хватило смелости расспросить отрока до того, как он пошел к отшельнику. Я молюсь, чтобы ты был прав». Хоуп вернула румянец на ее щеки. «Мой мальчик часто говорит и делает вещи, не подумав, вещи, которые действительно не имеют большого значения». Потом недолговечный оптимизм померк. «И все же он ненавидел барона и был неразумен в выражении своих чувств. Мог ли кто-нибудь подслушать Саймона и подумать, что он как-то связан с его смертью?


«Ваш сын еще мальчик. Наверняка никто не считает его угрозой. Разве он не был с вами в ночь убийства? Мы с ним немного поговорили, потом он сказал, что намерен вернуться к вам.


«По правде говоря, я не могу подтвердить, где он спал в ту ночь. Утром, когда я встал, он ушел в хижину отшельника». Все краски исчезли с лица Авелины. — Разве барона не нашли рядом с этим местом? Разве он не умер сразу после того, как мы прибыли сюда? О, я молюсь, чтобы никому не пришло в голову обвинить Саймона! Я боюсь за своего сына». Она ломала руки. «Хотя он и ребенок в моем сердце, у него тело мужчины. Это не доказывает его невиновности, если кто-то слышал, как он плохо отзывался о бароне Отесе!


Элидук развеял ее опасения с улыбкой. — Я не слышал никаких слухов о вашем сыне ни здесь, ни при дворе. Что же касается обвинений в убийстве, то если бы кто-нибудь из этой компании услышал, как Саймон в гневе говорил против барона, они бы уже наверняка обвинили юношу в убийстве. Ваш сын может владеть мужским телом, но он говорит как ребенок, как это достаточно хорошо известно многим. Нет, миледи, не бойтесь. Вместо этого вернитесь в часовню и помолитесь, чтобы ваш сын нашел истинное призвание в служении Богу. Не имея надежды на мирское богатство и имея склонность к непродуманным идеям, Саймон мог бы найти безопасность и цель в служении Церкви».


Она кивнула, мышцы ее лица напряглись от усталости.


На этот раз он не стал скрывать довольной ухмылки.


Глава двадцать седьмая


— Я твой ближайший родственник, хам!


Ральф схватил бурлившего Фулька за мантию и поднял со скамьи. — Я задал простой вопрос, дражайший брат. Где вы были в ночь убийства Отеса? Отвечай, или я буду считать тебя либо еще большим плутом, чем ты иногда притворяешься, либо дураком.


Лицо шерифа было ярко-красным, хотя ярость была не единственной причиной. Судя по количеству пустых кувшинов на столе, он сильно выпил. А еще была служанка, которая, возможно, тоже добавила румянца его щекам. Когда Ральф прибыл, она с энтузиазмом ерзала на коленях у его брата.


Отпустив Фулька, коронер потянулся к ближайшему кувшину. Опрокинув его, он увидел, что эля осталось совсем немного, да и тот далеко не свежий. Он высыпал несколько глотков в чашку брата, сунул ее Фульку и поднял руку, требуя новый кувшин.


С некоторым удивлением он понял, что служанка, которая только что ублажала Фулька, не сбежала, когда братья начали спорить. Она стояла с кислым выражением лица, подбоченившись, рядом с шерифом.


Ральф жестом попросил ее принести еще выпивки. Хотя она была молода и достаточно пышна, ее остроугольное лицо было глубоко изрыто ямками. Либо Фульке мало заботили такие вещи, пока женщина лежала на спине, либо он был слишком пьян, чтобы это заметить. Пожав плечами, коронер решил, что выбор братом женщин не его проблема.


— Как ты думаешь, что я делал той ночью? Фульк проглотил пломбир одним глотком, а затем уставился на чашку, как будто она оскорбила его.


Ральф покачал головой.


— Я крутил его. Он указал на приближающуюся женщину с кувшином пенистого эля.


— Надеюсь, Сигню об этом не знает, — пробормотал Ральф.


Женщина со стуком поставила кувшин и ушла.


Поморщившись, шериф налил себе. — Синьи — таверна-собачка?


«Как мало вы знаете свой собственный графство. Она владеет этим местом и не терпит распутства.


«Я оставил эту землю на твое попечение, потому что ты так умолял, наглый пёс. Пока ты ведешь себя хорошо, меня мало волнуют мелкие деревенские дела. Фульк мотнул головой в сторону исчезнувшей девицы. — А этот ваш трактирщик? Если она не позволит шлюхе или двум, она никогда не получит прибыль от этой гостиницы. Бордель приносит утешение уставшему путнику. Скажи ей, пусть выходит замуж, размножается и пусть ее муж занимается бизнесом.


Ральф скрестил руки на груди и ничего не сказал.


Фульк скосил на него косой взгляд. «Может быть, эта Сигню не знает, что здесь происходит, или подмигивает ей, заложив руку за спину, чтобы принять подсунутую монету. В любом случае, служанка встретила меня позже в конюшне, и она обслуживала меня хорошо и свободно. Он рыгнул. « Свободно, повторяю, и вы должны заметить. Я ничего не платил ни ей, ни этому праведному трактирщику.


«Будет ли женщина клясться в этом, как и в том, как долго она гоняла тебя на сене?»


«Конечно, вы спрашиваете только, чтобы досадить мне. Как твой старший брат и глава нашей семьи, мое слово и моя невиновность не вызывают сомнений».


— Так же как и требования справедливости, также известные как королевский закон, на случай, если вы забыли об ответственности, связанной с вашими обязанностями шерифа. Ральф поморщился. «Несмотря на наши разногласия, я не желаю ни твоего повешения, ни того, чтобы на тебя пали подозрения. Я молюсь, чтобы ты был безупречен. Было бы пустой тратой денег — подкупить какого-нибудь палача, чтобы тот даровал тебе более быструю смерть. Он на мгновение отвернулся, нахмурив брови. "Скажи мне правду. Если ты убил человека, я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти тебя. Как ты сказал, мы родственники, хотим мы этого или нет.


"Я невиновен. Сколько раз я должен объявить об этом? Разве моя клятва значила бы больше, если бы я поклялся своим желанием попасть в рай или надеждой Одо, что он не попадет в ад?»


Ральф рассмеялся. "Последний." Он снова поднял руку и жестом пригласил на службу. «Вы достаточно выпили. Пора положить еду в живот».


Очевидно, женщина, о которой идет речь, осталась поблизости, присматривая за мужчинами, ибо вернулась та самая девка. Пообещав принести все самое лучшее, что может предложить гостиница, она проигнорировала коронер и достаточно флиртовала с Фульком, так что Ральф заподозрил, что они вполне могли провести ночь вместе, как утверждал его брат. Больше всего его удивило растущее мнение о том, что раскачивание могло на самом деле доставить женщине некоторую радость. Необъяснимо раздраженный, он прорычал конкретную просьбу о рагу.


Двое мужчин почти ничего не говорили, пока не принесли порции, затем молча прихлебывали и жевали. Они очистили миски от любых остатков горстями грубого хлеба.


— Это Сигню? Фульк указал большим пальцем на женщину, которая пробиралась сквозь толпу, останавливалась у случайного столика и была просто одета в черное.


Ральф кивнул.


«Моя мужественность могла бы пожаловаться на то, как она управляет гостиницей. Мой живот нет. Эль хороший. Так же и стоимость проезда. И если бы не ее траурные сорняки, она была бы достаточно миловидной. Стремится ли она к монастырю или у ее своенравного благочестия есть другая причина?


— Оставь ее в покое, — прорычал Ральф. «Она хорошая женщина».


Фульк приподнял бровь, затем радостно фыркнул. «По-моему, она та, кто согревает твою постель, так как другая девица не твоя женщина».


Коронер так сильно ударил кулаком по столу, что все сосуды на столе подпрыгнули. — Еще одно оскорбление порядочной женщины, и я позабочусь о том, чтобы впредь ты ничего не мог делать, кроме как сосать свою еду! А теперь скажи мне, что ты знаешь об Отесе. Каковы его отношения с другими членами партии королевы? Вы наверняка слышали достаточно слухов при дворе перед этим путешествием. И скажи мне, предлагал ли он землю кому-нибудь в последнее время, когда и по какой цене. Этот вопрос включает любые сделки, которые вы имели или надеялись заключить с ним».


Фульк застонал. «Мой мочевой пузырь слишком полон, чтобы болтать, как какая-то женщина, чтобы развлечь тебя. Вы требуете много информации.


«Иди найди стену снаружи, пока не обмочился».


Как только Фульк покинул скамью, Ральф позвал рябую девку. — Мой брат достаточно нежно обращался с тобой прошлой ночью? Его улыбка говорила о добродушной заботе.


Она напряглась. — Какой закон я нарушил, что ты спрашиваешь меня об этом?


"Никто! Я…"


— Тогда ты не получишь ответа. Я не позволю тебе болтать с любовницей, Краунер. Она выгнала бы меня из гостиницы, если бы кто-нибудь обвинил меня в блудодеянии. И разве у меня нет ребенка, которого нужно кормить без мужа, чтобы охотиться за хворостом, когда придет осень?


«Что мужчина и женщина хотят делать в какой-то стоге сена в канун лета, меня не касается. Поскольку сэр Фульк — мой брат, я обязан следить за тем, чтобы мои родственники относились ко всем с добротой. Это моя единственная забота».


Она фыркнула. «Разве ты не тот вежливый рыцарь? Прямо из какой-то истории о короле Артуре, клянусь, но я не королева Гвиневра и не дурак. Она вскинула голову. — К вашему сведению, он действительно предложил достаточно красивую монету, и я отказался. Если вы рассказываете сказки госпоже Сигню, обязательно передайте и эту часть.


«Клянусь ничего не передавать. Я просто удивлен, что он не был слишком пьян, чтобы переспать с тобой.


— Хотя он и выпил достаточно, Краунер, я обслуживал его несколько часов. Скрестив руки под пышными грудями, выражение ее лица смягчилось. «Даже если бы ему понадобилась помощь, чтобы добраться до конюшни, я никогда не встречал другого человека, пьяного или трезвого, который мог бы оставаться неподвижным, как шест, пока не вернется солнце».


Ральф откинулся назад с явным удивлением. «В это время года тьма может быть недолгой, но…! Всю ночь?"


Она ухмыльнулась.


Краем глаза он заметил, что Фулк возвращается. — Рад это слышать. Он ухмыльнулся. — А теперь, может быть, не помешает еще один кувшин эля, быстро поданный. Он коснулся ее руки. Между его пальцами мелькнул край маленькой монеты.


Он исчез в мгновение ока, как и она.


— Узнал ее сторону истории? Фульке скользнул обратно на скамейку. «Почему слово женщины заслуживает большего доверия, чем слово твоего брата?»


Ральф усмехнулся. «Я никогда не знал, что у тебя такая выносливость в постельном спорте! Она пришла сказать мне это, — солгал он и хлопнул шерифа по плечу.


Фульк покраснел от явного удовольствия. — Вы хотели знать об Оте и остальных из нас.


Когда служанка поставила кувшин, она добавила блюдо с хлебом и сыром.


Подмигнув, Ральф вручил еще монет.


«Барон никогда не требовал от меня платы за свое молчание. Иногда я подозревал, что мой очевидный страх был для него достаточным удовольствием». Он посмотрел на брата краем глаза.


Ральф знал, как трудно Фульку было признаться в своей слабости. Уважая гордость своего брата, он ничего не сказал.


«Когда вы спросили об акрах, вы имели в виду продажу, обмен на какую-то услугу или подарок?»


"Все."


— Барон Отес никогда не говорил мне об этом. До меня дошли слухи, что барон обещал в своем завещании пожертвовать прибыльную землю человеку, которому служит отец Элидук. Поскольку Отес уже дал землю для основания лечебницы для прокаженных, я предположил, что любой другой подобный подарок церкви был предназначен для того, чтобы купить больше молитв за его испещренную пятнами душу. Он посмеялся. «Чтобы вы не подумали, что кто-то из его приятелей поссорился с его новообретенным благочестием, у него еще оставалось много вещей, чтобы удовлетворить своих сыновей и мужей своих дочерей».


— Отес овдовел, не так ли?


«На горе каждой хорошенькой служанке в его замке! И это правда, что он запрещал те, которые считал уродливыми. Но никаких бэнтлингов. Бог проявил милость».


«Если земля была достаточно прибыльной, чтобы радовать сердце его лорда, отец Элидук мог бы испугаться, если бы барон передумал и предложил ту же землю другому».


Фульк разорвал горсть хлеба пополам. — Мне кажется, вы слышали об этом больше, чем я. Откусив кусочек, он поднял чашку и улыбнулся Ральфу. «Как мы оба узнали из просмотра нашего Одо, религиозное призвание не является сдерживающим фактором для алчности или насилия».


— Значит, у отца Элидук мог быть мотив следить за тем, чтобы Отес никогда не менял своей воли. Он нахмурился. «Мне не нравятся дела, связанные с борьбой за власть между церковью и королевским правосудием. Как шериф, вы тоже не должны.


— Тогда мы должны молиться, чтобы он был так же невиновен, как и подобает священнику, хотя, признаюсь, я не люблю этого человека и не доверяю ему. Он скользкий, как форель, но у меня нет никаких доказательств вины.


— А как насчет леди Авелины и ее сына?


— Если у них и есть сокрытые глубокие секреты, я ничего о них не слышал. Что еще можно скрыть? Их история достаточно известна. Мало что может быть хуже, чем быть вдовой и сыном мертвого предателя.


— Не все сторонники де Монфора потеряли расположение нашего нового короля, — задумчиво сказал Ральф. «Король Эдуард также знает об опасностях, которые могут возникнуть, если он будет искать возмездия против них, когда так много людей утверждают, что на могиле графа были сотворены чудеса. Он сам когда-то улыбался этому человеку, и многие представители всех рангов продолжают верить, что граф служил интересам каждого человека, в то время как король Генрих служил только своим собственным».


Фульк приложил ладонь ко рту брата. «Не говори измены!»


Ральф оттолкнул руку. «Я сообщаю о том, что слышу. Что касается измены, я так же предан этому королю, как и до последнего. Я лишь предполагаю, что у леди Авелины есть основания надеяться, что наследство ее сына будет восстановлено. Или барон Отес знал что-то, что могло предотвратить это?»


«Другие могут быть возвращены в пользу. Не в этой конкретной семье. Отец громко и глупо провозгласил, что де Монфор должен быть королем, а не только заслуженным советником. Некоторые называют богохульством то, что ярл поднял меч на помазанника божьего. Из тех, кто молчит, многие дрожат от страха. Никто не осмеливается заступиться за объявленных предателей, и лишь немногие за их добычу. Король Эдуард мог простить любого, кто изменил курс, как и он сам. Он никогда не простит того, кто упрямо боролся против той самой королевской власти, которой он теперь владеет. И Саймон очень похож на своего отца, неосмотрителен в своих поступках и ослеплен своими страстями. Я не думаю, что мальчик сможет вызвать доверие в сердце короля, как бы сладко ни просила его мать.


Ральф проткнул кусок сыра. «Это соответствует тому немногому, что я видел о Саймоне. Мальчик беспокоит меня, Фульк. Сейчас он живет у брата Томаса, монаха, который живет как отшельник в лесной хижине возле монастырской мельницы. Хотя я могу поверить, что однажды утром юноша открыл глаза, увидел ужас своих грехов и побежал к человеку Божьему за руководством, мне кажется странным, что он убежал при одном только моем виде после того, как был найден труп Отеса. ». Он молча грыз. — Ты больше ничего не можешь мне рассказать о Саймоне и его матери?


— Говоришь, живешь у отшельника поблизости?


Коронер кивнул. «Да. Прямо над прудом, где был убит барон.


Шериф на мгновение задумался, затем пожал плечами. «Я ничего не знаю о юном дураке, кроме обычного мальчишеского хвастовства и материнской ярости, когда он не может удержать свою булавку в груди. До меня дошли слухи, что недавно он пытался взломать не ту девушку, а потом ударил ее кулаками за то, что она ему отказала. Эту новость замалчивали, насколько это могло бы быть.


«Ничто из этого не объясняет, почему Саймон прятался от меня, когда мы с братом Томасом разговаривали. Может быть, у Саймона есть еще один секрет, кроме растерзания девственниц. Мне лучше нанести визит нашему доброму отшельнику и его недавнему гостю. Он поднялся.


Фульк окинул взглядом толпу, желая поймать взгляд своей любимой девицы.


Краунер хлопнул шерифа по плечу. — А пока, брат, послушайся моего совета и пристегни свою собственную задницу сегодня вечером. Если Сигню обнаружит, что вы едете верхом на одной из ее женщин в конюшне, она может принять вас за быка, которого нужно подстричь.


Злобно ухмыляясь своему перепуганному брату, Ральф ушел.


Глава двадцать восьмая


Томас уставился в черное небо над своей хижиной. Каким огромным он казался и каким ничтожным он себя чувствовал по сравнению с Божьим небом. Ему хотелось плакать. Его глаза оставались сухими и песчаными, как песок пустыни.


Заглянув внутрь, он увидел темную фигуру мальчика, мирно свернувшись калачиком на соломенном тюфяке. Если бы он задержал дыхание, то мог бы услышать легкий храп над стрекотанием сверчков в ночной жаре. Спал ли он когда-нибудь так крепко в возрасте Саймона? Он должен был. Он уже не мог вспомнить.


Что же касается его собственного отдыха, то весь сон улетучился. Сегодня он боролся с Князем Тьмы и выжил. Глядя в бесконечную тьму неба, усеянную мерцающими огнями свечей, которые несут ангелы, он задавался вопросом, кто из них действительно выиграл схватку. Его тело было безмерно утомлено, а дух слишком страдал, чтобы позволить себе хоть какой-то покой. Теперь властвовала меланхолия. Даже если бы он мог претендовать на одну победу, а может, и на другую, если ему повезет, он подозревал, что сатана превзошел его каким-то образом, которого он до конца не понимал.


Он пришел в эту хижину для уединения, желая услышать в этой тишине указания Бога. Ведущая Тиндаля обнаружила это за стенами своей камеры. Все, что он когда-либо слышал, был рев мирских похвал от людей, которые пришли к выводу, что он обладает большей святостью из-за своего выбора. Хотя он и отрицал это предположение, его слова лишь разожгли огонь их заблуждения. И таким образом он обманул, хотя никогда этого не намеревался. Он осквернил истину и самого себя иллюзией святости.


Особенно после этой ночи он понял, что должен покинуть убежище. Он потерял всякую уверенность в своей способности жить без утешения и поддержки своих единоверцев. Возможно, это то, чему Бог хотел, чтобы он научился, несмотря на то, что Фоме не хватало монашеской веры, и он терпел мучительное стремление к мужской любви.


Узнал ли он что-нибудь еще в этом месте? Если так, то он был слеп к этому. Единственной уверенностью было осознание того, что он должен просить у настоятельницы Элеоноры разрешения вернуться и выполнить любое задание, которое она для него поставила. С терпением, смирением и временем он мог бы увидеть больше мудрости, проявленной с большей ясностью.


Нагнувшись, он поднял кувшин с элем, который принес снаружи. Немного осталось, и он вдохнул резкий запах, прежде чем выпил все. Он вздохнул и потер лицо. По крайней мере, он не поддался похоти, когда Саймон обнял его и со слезами просил о поцелуях. Томас знал, что это его явная победа. Остальное оставалось под вопросом.


— Саймон жаждал только чуда, — пробормотал Фома, — чтобы его умерший отец вернулся, чтобы похвалить его и дать совет. У него могут быть черты лица мужчины, но в душе у него пухлые щечки ребенка». Итак, монах дарил нежные слова и целомудренные ласки. Чего, как он боялся, он не сделал, так это дал парню мудрое направление. Действительно, он беспокоился, не стал ли он сам соучастником измены.


Что еще он мог сделать, кроме как слушать? Он слышал рассказ юноши, как священник слушает исповедь. Юноша, возможно, очень хотел повернуть предателя против помазанника Божьего, но он действительно мало что сделал. Разве его мать недостаточно настрадалась из-за смерти собственного мужа? Должна ли она потерять и своего единственного сына, потому что он был скорее глупым, чем злым?


Таким образом, он во второй раз боролся с Дьяволом этой ночью и пытался вывести Саймона из верной и ужасной смерти как предателя на более безопасный путь. «Действительно ли я спас его или я послал его по дороге, которая может не вести к Богу?»


— Ты разговариваешь сам с собой, брат? — спросил голос.


Томасу стало холодно, несмотря на теплый воздух, но затем он понял, что тень, стоявшая в нескольких футах от него, имела удобные очертания знакомого коронера, а не чертенка.


— Я не хотел тебя напугать, — сказал Ральф, подходя ближе. — Я принес из трактира свежий кувшин эля.


«Моя собственная компания стала утомительной. Чтобы оживить часы, я стал спорить сам с собой, но обнаружил, что проигрываю обе стороны в любом споре».


— Ты не предназначен для этой хижины. Вернитесь к уходу за больными. Им не хватает твоих успокаивающих слов.


Томас улыбнулся, благодарный за то, что темнота не позволяла его другу прочесть в выражении его лица что-то большее, чем юмор.


— Выпей эля. Ральф наклонил голову в сторону хижины. — Где Саймон?


Снова, несмотря на жару, Томас вздрогнул и быстро отпил из кувшина. "Он спит. Глубоко, я думаю.


— Когда он впервые пришел к вам?


Монах знал, что вопрос возник не из простого любопытства. «Сразу после того, как труп был найден, опознан и осмотрен на месте». Его дух тотчас же повеселел, но не от молитвы, а от обещания расследования убийства. Поскольку он не чувствовал вины за это, он подозревал влияние зла, а затем задавался вопросом, действительно ли Бог был доволен.


— Вы знаете, что он сын леди Авелины и входит в группу, прибывшую сюда от имени королевы Элеоноры?


— Да, и еще он рассказал мне о смерти своего отца в Ившеме, о верности де Монфору и о потере своего наследства.


Коронер усмехнулся, его белые зубы сверкнули в сером свете, обещавшем рассвет. «Чтобы сэкономить время в этом вопросе, я должен был прийти к вам первым. Каково твое мнение о мальчике?»


«Он очень хочет быть мужчиной, но плохо понимает, что это значит. Для него сражения полны славных подвигов, а не расколотых черепов и гноящихся ран, которые отправляют воинов в Ад, кричащих от собственной агонии и смрада. Станет ли он достойным или человеком с большей склонностью к снисходительности, чем к благотворительности, я не в состоянии предвидеть».


«Слова, подобные этим, снова заставляют меня подозревать, что ты был чем-то большим, чем мягкотелым клерком, прежде чем принять обеты, брат».


Монах замолчал.


«Саймон убежал от меня, когда я встретила тебя у ручья. Почему?"


— Он сказал, что пришел сюда искать Божьей мудрости. Вы и ваш брат слишком сильно напоминаете ему мир. По этой причине он сбежал».


— Ты веришь этой сказке?


«Мальчик, который думает, что жизнь рыцаря похожа на какую-то историю о приключениях Ланселота, вполне может заключить, что Божье руководство исходит от другого грешного смертного, живущего в одиночестве в домике шлюхи. И вполне возможно, что такой юноша возмутился бы вторжением мира, если бы он хотел избежать любого напоминания о нем. Уловив горечь в его тоне, он рассмеялся, как будто хотел пошутить. «Позвольте мне ответить на то, что, как я думаю, вы имели в виду, задавая такой вопрос. Я не верю, что он убил барона.


"Почему?"


«Как мы оба описали его, Саймон — мальчик. Если бы он перерезал человеку горло, его ноздри больше не дрожали бы, как если бы ворота Эдема только что захлопнулись, а он все еще хранил в себе запах сада. Убийство клеймит человека особой печатью Каина. Это не значит, что он не совершал меньших грехов, но я чую от него материнское молоко, хотя я и не люблю этого мальчика.


— Вы узнали, где он был, когда убили барона?


«Сначала он много времени проводил в беседах с отцом Элидуком, который советовал ему Божие милосердие и сострадание. Это побудило его присматривать за матерью - обязанностью, которую он часто пренебрегает. Дама страдает от головокружения и тошноты, особенно если она утомлена, а ей нездоровилось после утомительного пути сюда. Когда его мать заснула, его все еще беспокойный дух привел его в часовню, где он провел остаток ночи в молитве. Он утверждает, что именно там Бог указал ему путь, по которому он должен начать следовать».


— Я должен был догадаться, что вы стали бы его допрашивать.


Монах остановился, чтобы перевести дух. «Хотя не было свидетелей его действий после того, как он оставил свою мать, Ральфа, я склонен верить его рассказу по причинам, которые я привел».


«Как и ваша настоятельница, брат, я сразу после нашей первой встречи научился уважать ваши выводы».


— Меня тоже смутило его быстрое отступление, когда вы появились у пруда. Как хорошо известно Богу, я несовершенный монах и иногда сомневаюсь в громких заявлениях о рвении в вере. Таким образом, я сомневаюсь в глубине благочестия Саймона, хотя я думаю, что он верит в свою искренность. Последнее может доказать его невиновность в убийстве барона Отеса. Я не думаю, что он еще научился прикрывать неискренность гобеленом заблуждения».


— Всему этому научились на исповеди?


«То, что я только что сказал вам, не было. Все, что я слышал на официальной исповеди, теперь должно оставаться только в ушах Бога».


— Вы бы сказали мне, если бы он признался в убийстве?


— Если бы он признался в убийстве барона, я бы убедил его немедленно разыскать вас.


Ральф взял кувшин и сделал несколько больших глотков прохладного эля.


— А если бы он отказался выполнить мою просьбу, то не стал бы спать в моей хижине.


Смеясь, коронер передал кувшин. "Спасибо брат. Я не могу полностью отмахнуться от него как от подозреваемого, хотя я слышу его храп и уверен, что он не оказался бы в вашей постели, если бы вы считали его убийцей.


«Может быть, вам поможет, если я расскажу вам больше о том, что мы с ним обсуждали после его приезда?»


Ральф кивнул.


«Я сказал Саймону, что он может найти достаточно приключений, служа Богу, если он не сможет завоевать богатство и рыцарский титул с помощью одолженного копья, а его мать не сможет вернуть себе земли, отнятые у его мертвого отца. Сегодня вечером он еще больше стремился к служению Богу. Это может означать, что он чувствует большую склонность к миру, чем к насилию».


"Верно? Вы рассказывали ему истории о своих подвигах на службе у настоятельницы Элеоноры?


Томас пожал плечами. — Он мало думает о том, что Ева правит Адамом, и поэтому наш Орден не найдет его умоляющим служить ему. Перед сном он сказал, что Бог открыл ему глаза, и теперь он мог видеть, насколько возможны славные дела на службе других Орденов».


Ральф встал и потянулся. «Его высокое происхождение заслуживает лошадь. Может быть, отец Элидук найдет деньги, чтобы помочь парню стать госпитальером, тамплиером или членом какого-нибудь другого военного ордена. Учитывая наследие измены, которое он получил от своего отца, я боюсь, что только его мать будет плакать, если он отправится в Утремер».


— У вас есть другие подозреваемые, кроме Саймона? Монах протянул почти пустой кувшин своему другу.


Взяв предложенный кувшин, коронер выпил, прежде чем ответить. «Хотя у меня мало любви к моему старшему брату, он был в другом месте во время убийства».


— Рискуя его гневом, вы это подтвердили? Монах усмехнулся, представив сцену между двумя мужчинами.


— И очень наслаждался своим замешательством. Ральф опустил кувшин. «Я также не нашел причин подозревать кого-либо из вооруженного эскорта, внезапную волну преступников в наших краях или мстительных деревенских жителей. Что касается других, я сомневаюсь, что леди Авелина перерезала человеку горло. Женщины могут убивать, о чем мы оба узнали, и все же ее возраст и слабое здоровье убедительно доказывают ее невиновность. Поступок требовал больше силы, чем она имеет. Он скрестил руки, словно готовясь к борьбе. «Если бы я указал пальцем на кого-то еще, это могло бы быть на отца Элидук».


— Я немного знаю этого человека, — осторожно сказал Томас. «Он умен, и я думаю, маловероятно, что он совершил бы насилие, если бы мог достичь тех же целей другими средствами».


«Мог бы он убить, если бы только мог получить то, что хотел, сделав это?»


Томас покачал головой. «Я не могу сказать наверняка».


«Тогда я поставлю его на ступеньку выше Саймона в моей лестнице возможных убийц. И я благодарен, что вы не утверждали, что ни один священник не стал бы убивать.


«Подобно тому, как есть царские люди, которые более беззаконны, чем те, кто прячется в лесу из страха быть повешенным за свои преступления, есть бесы, одетые как люди Божьи».


— Я хорошо это знаю, брат, потому что достаточно бесов называли меня родственником. Он застонал. «Это должно было быть простое убийство. К сожалению, мой единственный успех до сих пор состоял в том, чтобы найти невиновных».


— Вы посовещались с настоятельницей Элеонор? Томас решил ничего не говорить о приоре Эндрю и его прошлой истории с бароном. К настоящему времени настоятель наверняка поговорил с настоятельницей, и она должна была решить, как лучше всего распорядиться полученным знанием.


Ральф усмехнулся. — Да, и она упомянула возможную связь между одним из ее монахов и бароном Отсом. Она клялась, что в этой истории нет ничего, что могло бы привести к убийству. Хотя я уважаю ее авторитет в Тиндале, я признаюсь в любопытстве. Я полагаю, вы ничего не знаете об этом деле?


«Если бы я это сделал, я был бы связан ее решением, и это похоже на молчание».


— Я достаточно долго удерживал вас от честного покоя. Спи, Брат! Если Бог услышит молитвы нечестивых венценосцев, Он пошлет святых явиться в твоих снах и прикажет тебе вернуться в монастырь».


Протянув руку, Томас схватил друга за плечо. «Мне кажется, их уже послал Бог», — сказал он. «И я буду молиться, чтобы Он поскорее привел вас к обнаружению убийцы».


Монах смотрел, как коронер идет по дороге, пока его не поглотили исчезающие тени, и задавался вопросом, действительно ли Саймон невиновен в убийстве, как утверждал парень. Хотя его сердце настаивало на том, что юноша был правдив, его разум осторожно возражал против этого предположения. Осмелится ли кто-нибудь заключить, что человек, мечтающий об убийстве короля, слишком невиновен, чтобы украсть чужую жизнь?


Глава двадцать девятая


Сидя в монашеской галерее, выходящей на неф церкви, Элеонора наклонилась вперед, чтобы увидеть, кто стоит внизу, ожидая начала драмы.


Отец Элидук разговаривал с братом Иоанном. Священник оживился, разрубая воздух кулаком, словно молотом. Хотя до него доносилось лишь изредка слово, мало кто сомневался, что он решил, что его мнение должно восторжествовать.


Напротив, постриженная голова регента оставалась склоненной и, за исключением редких кивков, совершенно неподвижной.


Элеонора подозревала, что если бы она смогла обуздать свой вспыльчивый характер в присутствии отца Элидук и подражать смирению брата Джона, то смогла бы убаюкать своего противника и заставить его успокоиться. Таким образом, она, возможно, могла бы помешать ему с гораздо большим успехом, чем она достигла до сих пор. Учитывая, как священник злоупотребил ее доверием, такая сила воли будет трудна. Стиснув зубы, она поклялась практиковать ту неуверенность, которой учат и монахов, и всех женщин. Она была полна решимости победить в своих битвах с этим мужчиной.


Теперь, обратив внимание на остальных в нефе, она увидела Краунера Ральфа, скрестившего руки и прислонившегося к колонне у края группы. Удивленная его присутствием, она задавалась вопросом, что могло привлечь его к этому событию, ограниченному и неотшлифованному представлению, предназначенному исключительно для того, чтобы убедить Элидука в том, что последнее творение может быть достойно нежного назидания королевы. Хотя Ральф был хорошим человеком, Элеонора прекрасно понимала, что он исповедует только обычную веру, и его появление в церкви, за исключением официальных празднеств, было достаточно редким, чтобы его можно было отметить.


Возможно, он пришел вместо своего брата. Сэр Фульк прислал свои сожаления, сославшись на непослушный желудок. Если недавние слухи были правдой, и он почтил местную гостиницу своим присутствием прошлой ночью, он, вероятно, страдал больше от кислой головы, чем от живота. В любом случае, настоятельница подозревала, что шерифа волнуют литургические драмы не больше, чем его младшего брата. Любого предлога, чтобы избежать страданий из-за этого, было бы достаточно.


Когда и леди Авелина, и отец Элидук будут здесь, она сочла ненужным посылать Ральфа в качестве замены. Зажав рот рукой, чтобы скрыть ухмылку, она представила, как резко Ральф задал бы тот же вопрос своему брату. Возможно, сэр Фульк попросил его присутствия, чтобы помучить его.


Наблюдая за коронером и его пристальным взглядом, она начала понимать, что он пришел сюда не для того, чтобы слушать сладкие голоса начинающего хора. Он искал убийцу, а человек, на которого он смотрел, был священником.


Осознание заставило ее задуматься. Должно быть, он узнал что-то, что заставило его заподозрить отца Элидук либо в убийстве барона, либо в какой-то причастности. Если теперь человек короля разделял ее недоверие к существу, ей, возможно, придется пересмотреть вопрос о том, виновен ли священник в убийстве, хотя она и колебалась.


Ее интуиция продолжала настаивать на том, что у его зла есть пределы, вывод, основанный не столько на разуме, сколько на слабой проницательности ее женщины. Поразмыслив над этим, она убедилась, что ее чутье не так уж лишено мужественной логики.


В конце концов, брат Фома служил священнику, и, несмотря на двуличие монаха, скрывавшего свою верность другому, он проявил усердие в ее служении. Она научилась уважать его мнение. Даже если она не смела доверять своему мнению о нем, были и другие, кто разделял его, например, сестра Анна, которая называла монаха хорошим человеком. Даже сестра Рут однажды положительно отозвалась о его работе с больными и умирающими.


Она потерла кулак о твердую деревянную ограду.


С таким количеством восхваляющих его, брат Томас вряд ли согласился бы сделать что-то действительно злое. Если бы такой человек следовал указаниям отца Элидука, священник не мог бы считать сатану своим единственным сюзереном и должен был иметь какие-то ограничения на его злодеяния.


Однако даже если бы он не перерезал горло барону, Элеонора не могла сказать, что он не был каким-то образом замешан в смерти. Степень возможной вины Элидук оставалась неясной. Эта мысль мало развеяла ее тревогу.


Вздохнув, Элеонора откинулась на спинку стула, но тут же поняла, что обдумывала убийство, вместо того чтобы развлекать гостя. Смущенная, она повернулась к леди Авелине.


Даже в полумраке плохо освещенной галереи настоятельнице были видны пятна на щеках Авелины и темные круги под глазами. По крайней мере, Элеонора заказала стул, на котором дама могла сесть. Другие могли бы встать, сказала ей настоятельница, но ранг Авелины требовал утешения, хотя Элеонора на самом деле предоставила его, заботясь о хрупком здоровье женщины. Чтобы позволить даме сохранить лицо, настоятельница также попросила себе стул.


— Тебе отсюда хорошо видно? Элеонора наклонилась ближе к своей гостье.


— Могу, — ответила Авелина едва слышно. Женщина так глубоко вжалась в кресло, что казалась частью самого дерева.


Насколько глубокой была усталость этой женщины? Неужели жара и долгий путь так подорвали ее здоровье или она заболела? Элеонора украдкой оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что сестра Энн прибыла и находится поблизости.


Конечно, дама не пришла бы, если бы она была нездорова, заключила настоятельница. Жара в этой галерее определенно была невыносимой, или, возможно, Авелина была вялой из-за скуки. Элеонора решила посмотреть, не вызовут ли интерес некоторые детали того, что они собирались увидеть.


«У нас было мало времени, чтобы улучшить презентацию. Если Бог благословит нас, то удовольствие, с которым брат Джон подготовил хор новичков, и энтузиазм мальчиков могут сгладить несовершенства. Одну из частей споет сам наш начинающий мастер. Роль Даниила досталась человеку, пришедшему в нашу больницу за исцелением и оставшемуся служить монастырю как в награду, так и в качестве покаяния. Наше выступление может быть грубым по сравнению с тем, что королева видела в других местах. Пусть наше рвение и посвящение Божьим учениям восполнят недостатки, коснутся ее сердца и позволят ей улыбнуться нашим усилиям».


«Королева Эдуарда — набожная женщина. Это паломничество никогда не было направлено на поиски мирских развлечений, и ее сердце обрадуется в вашей компании Божьих служителей». Пот блестел на лбу Авелины в отраженном свете. — Я знаю, что отец Элидук выразил сомнение в том, что монастырь Тиндаль сможет принять нашу королеву. После того, как сегодня утром он поговорил с начинающим мастером об этой пьесе Даниила, он очень воодушевился». Авелина улыбнулась. «Я редко видел его настолько взволнованным чем-либо. Он напоминает мне моего сына, когда он был маленьким мальчиком и ему подарили игрушечный требушет!»


Элеонора склонила голову, жест, который подразумевал смирение, но скрывал радость от удивления своего противника. «Своей радостью добрый священник напоминает нам, что Бог всегда щедр, когда простые сердца чтят Его благонамеренными приношениями, — пробормотала она, — даже если им не хватает мирской элегантности». И, молилась она с некоторым опасением, пусть искусство брата Джона не разочарует этого священника, который больше склонялся перед королями, чем преклонял колени перед Богом.


Авелина несколько раз сглотнула, а затем наклонилась вперед, чтобы заглянуть в неф. «Отец Элидук сказал мне, что эта интерпретация Даниэля не будет такой грубой, как он опасался».


Настоятельница скромно кивнула, принимая комплимент. Что касается работы с начинающим хором, брат Иоанн был настолько скромен, насколько того требовало его призвание. Брат Томас уравновешивал это смирение высокой похвалой. Хотя сама она мало что понимала в музыке, кроме как получать удовольствие от благоговейной радости, которую она приносила ее духу, она считала, что ее монах знал об этом предмете гораздо больше. В конце концов, он слышал лучшие хоры в лондонских церквях еще до того, как принял монашеский постриг.


Внезапно ее сердце испытало знакомую боль. Как она скучала по брату Томасу. Его отсутствие охладило ее жалкое желание соединиться с ним, но она также скучала по его остроумию и проницательности, удовольствиям, которые доставляли ей более целомудренную радость.


Прервав дальнейшие мысли о каштановолосом монахе, она помолилась, чтобы Элидук не был недоволен после того, как увидит Людуса Даниэлиса, и быстро снова обратила свое внимание на небольшую группу мужчин внизу.


Отец Элидук остался один. В лучах пыльного солнечного света его одежда приобрела оттенок обгоревшего дерева. Все, кроме коронера, держались на расстоянии от священника, и даже Ральф стоял в нескольких футах от него.


Как странно, подумала Элеонора и подумала, то ли они отступили из уважения к статусу священника как посланника королевы, то ли разделяли ее почти исконную тревогу в обществе мужчины. Она отмахнулась от вопроса и посмотрела на других, пришедших посмотреть эту пьесу.


Там были миряне и монахи, чего и следовало ожидать, а также несколько человек в светской одежде. Хотя Элеонора признала верующих, остальные были ей неизвестны и, следовательно, не из деревни. Один человек балансировал на костыле; у другого сзади на шее была наложена большая припарка. Должно быть, они шли пешком из монастырской больницы.


Если бы искалеченные и страдающие смогли найти в себе силы прийти сюда, она, конечно же, смогла бы отбросить свои тревожные заботы. Элеонора подумала, что из этой истории о Даниэле можно многому научиться, и ей следует открыть свой дух для уроков, а не размышлять об убийствах, похоти и капризах мирских существ. Откинувшись на спинку стула, она заставила себя расслабиться и с нетерпением ждала возможности увидеть, что же создал брат Джон.


Что бы ни думал об этом отец Элидук, Элеонора знала, что представление будет особенным для верующих как монастыря Тиндаль, так и деревни. Любимой была пьеса Даниила , которую традиционно исполняли в период рождения Христа, но здесь ее не ставили с тех пор, как Элеонора стала настоятельницей. Хотя несколько лет назад ей рассказывали, как сильно нравился хор брата Джона, эти послушники выросли в мужчин, их чистые голоса надломились, а монахи, которые пели более низкими тонами, умерли. Если королева Элеонора действительно приезжала в Тиндаль в объявленное время, то очень удачно, что хормейстер снова нашел то сочетание голосов, которое он хотел, чтобы лучше всего изобразить контраст между добродетелью и беззаконием.


Быстро оглядев галерею монахини, она решила, что нет лучшего места для королевы, чтобы увидеть драму, чем здесь. Хотя теперь монахини использовали его только в тех редких случаях, когда весь монастырь и деревня собирались вместе, настоятельница считала, что это место было особым одолжением для женщин.


Когда монахи исполняли Quem quaeritis на Пасху, звук их голосов возвышался с особенной силой и резонировал в ее ушах, как голоса ангелов, а не смертных. Когда она рассказала о своем опыте с приором Эндрю, он признался, что, возможно, чувствовал себя настоящим свидетелем пустой гробницы с Мариями в пасхальное утро, но он не слышал голосов, как она.


Звон колокольчиков и мягкие звуки диктофона заставили присутствующих в церкви замолчать.


Монах в капюшоне вышел из боковой часовни и встал, склонив голову, в центре нефа. Позади него появились двое юношей со стулом, поставили его справа от монаха и быстро исчезли.


— Вот-вот начнется, — прошептала настоятельница.


Авелина придвинулась к краю своего стула, а сестра Энн проскользнула вперед и встала позади настоятельницы.


Монах поднял голову и начал говорить, каждое слово его глубокого голоса с корнетовой ясностью разносилось по всей церкви.


— Он рассказывает историю на нашем языке, — пробормотала Авелина.


«Чтобы смысл этой истории был понятен всем, а не только верующим, которые могут следовать латыни в хоровых песнях», — сказала настоятельница. "Видеть! А вот и начинающий хор.


Высокие, яркие голоса мальчиков смешивались с радостным звоном колокольчиков и теплотой магнитофона, когда хор шел через неф из задней части церкви. За ними следовали четыре монаха, их низкие голоса придавали праздничной процессии серьезность и предчувствие. Брат Иоанн, в самом конце, нес простой скипетр, чтобы указать, что он должен был стать царем Валтасаром.


Авелина сложила руки вместе, когда начинающий мастер сел в кресло и помахал рукой.


Из левой часовни вышли два мальчика, один поднял золотую чашу, а другой - сверкающее блюдо, подходя к королевскому трону. Когда они поставили их на землю у его ног, два басовитых певца возрадовались, что священные сосуды из оскверненного иерусалимского храма стали простым украшением царского стола.


Охваченная благоговением, Авелина посмотрела на Элеонору.


— Тарелка принадлежит монастырю, — прошептала настоятельница. Брат Джон приветствовал предложение использовать их в спектакле, и они оба надеялись, что предметы, наконец, смогут очиститься от своего печального происхождения, выполняя эту священную роль сосудов из самого святого места Иерусалима. Они были куплены в то время, когда бывший помощник приора чуть не уничтожил монастырь своей жадностью к мигающей табличке. Это также было время, когда кровь запятнала монастырский двор, а брата Иоанна обвинили в убийстве.


Внезапно сцена внизу застыла на месте. Все песни смолкли. Из правой часовни появились две призрачные фигуры и развернули знамя, раскинувшееся за королевским креслом. На нем были вышиты слова: Мане, Фехель, Фарес.


Авелина ахнула.


Сама оправившись от испуга, Элеонора обрадовалась. Она поздравит брата Джона с этим леденящим душу прикосновением.


После того, как волхвы не смогли истолковать значение, настал момент, который настоятельница очень хотела увидеть: процессия королевы и ее речь перед королем.


Под аккомпанемент хора, звона тарелок и мягкости арфы молодой послушник, развернув нарамник и накинув его на голову, изображая женское покрывало, подошел к королю и запел таким сладким голосом, что Элеонора почти плакал. Даже если королева Элеонора не найдет в этом милости, она знала, что это сделает Бог.


Авелина наклонилась к Элеоноре. «Царица Валтасара прекрасно изображена! Наша благородная дама должна быть в восторге. Разве не обязанность жены, когда ее господин муж уклоняется от добродетели, вернуть его на путь праведных дел?» Затем она откинулась на спинку кресла, молитвенно сложив руки.


Элеонора была в восторге от пения, и она была рада, что пьеса до сих пор получила одобрение Авелины. Несмотря на то, что она беспокоилась об окончательном решении отца Элидука, представление, похоже, получило мощную поддержку со стороны этой фрейлины.


Двое юношей начали бить в барабаны со зловещим ритмом, но остановились. Из тени заиграла арфа, ведя другого царя, Дария, к царскому трону. Хор начал воспевать нового царя, и когда монах, игравший Дария, достиг кресла, двое юношей с барабанами погнались за Валтасаром в придел. Спрятавшись от посторонних глаз, брат Иоанн громко объявил, что его убили.


Авелина прошептала: «И поэтому все жены должны научиться отвращать своих лордов от зла, пока не стало слишком поздно».


Когда Элеонора наклонилась, чтобы ответить, дама захлопала в ладоши от восторга. «Ах, как красиво поет Даниил! Мне кажется, у него самый лучший голос из всех».


Настоятельница кивнула и посмотрела на человека, стоящего теперь перед королем. Это был тот, кто пришел сюда за исцелением, а затем остался, чтобы предложить свои навыки в качестве платы за чудо восстановления здоровья. Брат Джон слышал, как он пел в поле, когда возделывал землю с братьями-мирянами. Хотя этот человек не давал обетов, начинающий мастер выбрал его как совершенного Даниила, вассала Божия, потому что он мог достигать нот необычайной чистоты. Если бы только Брат Фома вернулся до того , как Даниил снова был представлен. Она знала, сколько радости он получит от голоса этого мужчины.


— Он должен хорошо петь, потому что он — голос Бога на земле, — быстро ответила Элеонора.


Как только он был поднят до высокого положения, все знали, что зависть повергнет Даниила и его благодарного царя. Настроение ухудшилось, когда два монаха, выступая в роли злых советников, пропели пронзительным гнусавым голосом о своем замысле обмануть царя и отправить Даниила на растерзание львам.


Авелина скользнула обратно в кресло и застонала.


На мгновение Элеонор испугалась, что дама заболела. Она оглянулась на сестру Анну, но монахиня покачала головой. Когда настоятельница наклонилась ближе к Авелине, она поняла, что женщина была настолько поглощена сказкой, что поверила тому, что смотрела, правдой. Звук боли был ничем иным. Спектакль имел успех.


Только когда Дария обманом заставили подписать закон, который можно было использовать против его любимого советника, Авелина нахмурилась и жестом попросила Элеонору прислушаться. — Боюсь, королеву это может обеспокоить, — сказала она настоятельнице. «Разве это не предполагает, что помазанный царь может ошибаться, когда создает законы?»


— Все смертные ошибаются, но Бог знает разницу между честными ошибками и злыми сердцами, — прошептала в ответ Элеонора. «У этого царя благие намерения, и поэтому Бог спасает и Дария, и Даниила, как вы увидите. Сомневаюсь, что королева обиделась бы на это.


И тогда из левой часовни зарычали львы.


Авелина подавила крик.


Элеонора нежно коснулась ее руки. «У нас здесь нет таких зверей, и брат Джон предупредил меня, что мальчики особенно любят эту часть. Они рычат, как львы, изо всех сил».


Авелина очень благодарно улыбнулась ей.


Настоятельница надеялась, что брат Джон тоже успокоил тех, кто был внизу, хотя она слышала, как несколько мужчин выражали ужас от этого звука. С кратким уколом надежды она подумала, не принадлежит ли один из этих голосов отцу Элидуку. Затем она поймала себя на вопросе, есть ли у этого человека сердце смертного. Она молилась, чтобы ей простили эту недобрую мысль, хотя она также знала, что имела в виду именно это.


— Как ты услышишь, — прошептала Элеонора, — львы становятся совсем кроткими, когда за Даниэлем в их логове захлопывается дверь. Будьте готовы к тому времени, когда они в следующий раз заревут. Когда им дают злых советников, мальчики переживают свой лучший момент в роли львов».


Даниила отвели в боковую часовню. Позади него появился монах в белом одеянии ангела божьего и поднял меч, когда дверь закрылась. Львы прекрасно имитировали громко мяукающих котят.


В нефе Ральф и человек с припаркой аплодировали.


В тот момент, когда Даниэля освободили, а злобных советников наконец доставили в логово, Авелина и Элеонора приготовились к радостному рыку нетерпеливых львов.


Однако когда один из них закричал, Элинор поняла, что что-то пошло не так.


Глава тридцать


Тело Кенарда лежало свернувшись клубочком в тени за дверью часовни. Нетерпеливая стая мух кружила и жужжала над рвотой, мочой и фекалиями, скопившимися вокруг его трупа. Словно насмехаясь над покойником, пустой бурдюк из-под вина оставался всего на ширине пальца вне досягаемости его протянутой руки.


Элеонора приказала двум братьям-мирянам отвести испуганных зрителей назад. «Не подходи. Никто не может прикасаться к нему, кроме как по моему приказу.


Хотя зловония должно было хватить, чтобы прогнать любого, небольшая толпа отступила с коллективным вздохом, как будто она была благодарна за то, что она подумала потребовать его.


Даже Элидук отпрянул назад, пока его не остановили камни стены часовни, и на его лице отразилось не меньшее потрясение, чем у других свидетелей.


Ральф стоял рядом с настоятельницей, выражение его лица выражало смесь надежды и гнева, когда он смотрел на священника.


Настоятельница всматривалась в лица окружающих. — Брат Джон?


— Я здесь, моя госпожа. Хормейстер стоял у дверей часовни, стоя на коленях рядом с послушником с меловым лицом. Держа руку на плече мальчика, он поднялся.


Этот парень, должно быть, обнаружил труп, подумала она и огорчилась. Поскольку ее собственная мать умерла, когда Элеоноре было шесть лет, она знала, как быстро дети знакомятся со смертью, и желала, чтобы это знание пришло позже. — Вы осмотрите тело, Краунер? Хотя я бы попросил брата Джона помочь тебе, я думаю, что этому мальчику нужна забота его начинающего наставника.


Кивнув, Ральф наклонился ближе к ее уху. — У меня может быть много причин уважать вашего монаха, миледи, но сестра Анна была лучшим аптекарем, когда они были мужем и женой в своем магазине. Не могли бы вы вызвать ее для осмотра?..


Элинор прошептала: — Я оставила ее с леди Авелиной в монашеской галерее. В тот момент, когда я узнал в этом человеке слугу госпожи, я послал за ними обоими. Если вы начнете осмотр трупа, сестра Энн скоро будет здесь. А пока я должен поговорить с мальчиком, обнаружившим мертвеца.


— Тогда я должен быть с тобой. Ральф взглянул на ребенка, прижимавшего к груди колокольчик, словно это был талисман, который прогонит ужас от увиденного. — Парень в ужасе, — сказал он и с грустью покачал головой.


«Он должен оправиться от жестокого потрясения от такого открытия. Я осторожно расспрошу его и доложу вам, что он говорит. Если потребуется дополнительная информация, не могли бы вы поговорить с ним позже?


С готовностью согласившись, коронер ушел.


Элеонора сделала знак брату Джону, чтобы он отвел мальчика в часовню. Мгновение она смотрела, как Ральф преклонил колени перед трупом. Затем она склонила голову и последовала за начинающим мастером.


Внутри пыльный воздух был тяжелым от жары и резким запахом страха.


Мальчик задрожал, как будто северный ветер оцарапал его ледяной плетью. Начинающий мастер крепко обнял его. — Расскажите настоятельнице Элеоноре о том, что вы видели, и на этом все закончится, — сказал он.


По крайней мере, мальчик был достаточно молод, чтобы дрожать без дополнительной боли от мужского смущения, подумала она и молилась, чтобы он не страдал от мучительных снов. Взглянув на мастера-новичка, она увидела, что он разделяет ее страх, и знала, что он будет добр.


«Мы ждали, когда брат Джон даст нам знак реветь, миледи. Я был сзади, возле открытой двери на территорию, и услышал рвотный звук, а затем бульканье». Голос парня дрогнул от воспоминаний о страхе. «Был ужасный запах». Он начал плакать.


«Он пошел посмотреть, миледи, — сказал брат Джон, — и увидел, как тело человека дергается, когда он умирает». Лаская голову парня, он улыбнулся ему сверху вниз с явной гордостью. «Если бы он не кричал так громко, чтобы предупредить нас, мы могли бы и не узнать об этом».


— Молодец, парень! Элеонора подняла бровь, намекая на множество невысказанных вопросов.


"Если я могу?" Монах посмотрел на послушника, затем склонил голову в сторону нефа.


— Конечно, — ответила она.


Брат Джон увел ребенка.


Когда монах вернулся, он был один. «Его просто вырвало. Я отправил его в общежитие с мирянином». Он оглянулся с явным беспокойством.


«Хотя есть ответы, которые нужно искать, я не задержу тебя надолго, брат. Мальчику нужно, чтобы вы были рядом с ним для утешения и молитвы».


— Что вы хотите знать, миледи? Больше он мне ничего не сказал.


«Меня интересуют подробности помимо смерти, свидетелем которой стал мальчик. Ты знаешь, почему Кенард был здесь, а не с остальными в нефе?


«Когда я репетировал с хором несколько партий перед выступлением, он подошел ко мне и попросил милости. Он просил разрешения послушать наше пение и посмотреть из часовни. Я не видел веских причин отказывать ему, особенно когда он добавил, что его интересует способ создания некоторых эффектов. Он поклялся не отвлекать мальчиков, и, поскольку он утверждал, что является слугой леди Авелины, я согласился.


Элеонора задохнулась. — Он говорил ?


«Да».


"Четко?"


— Достаточно ясно. Брови монаха нахмурились в замешательстве.


— Значит, ты стал свидетелем чуда, брат. Тот слуга был нем.


Перекрестившись, монах задумался. «Конечно, он говорил, хотя голос у него был хриплый». Он колебался. «Интересно, что Бог даровал ему милость этого лекарства только для того, чтобы он умер так скоро после этого».


С облегчением она поняла, что мастер-новичок не понял, что смерть, возможно, была убийством. «Мы не всегда знаем Божьи намерения», — сказала она и быстро вернулась к своим вопросам, прежде чем он заинтересовался вещами, которые она не была готова обсуждать. «После того, как вы согласились на просьбу этого человека, что он делал во время выступления? Вы, возможно, были в нефе в течение короткого времени, играя роль злого короля. По большей части вы были в часовне. Прошу лучше понять причину его смерти».


«В его поведении не было ничего, что указывало бы на нездоровье. Его поведение было самым торжественным. Я предположил, что это было сделано из уважения к истории, которую он собирался увидеть разыгранной».


«Где он стоял? Он говорил с хором?


Покачав головой, Джон задумался. «Он стоял возле двери, говоря, что не хочет стоять у нас на пути. Думаю, после того , как началась пьеса Даниила , он ни с кем не разговаривал».


— Здесь были только вы, мужчины, которые пели отдельные партии, и начинающий хор?


— Это все, и они мне хорошо известны.


Хотя выражение лица мастера-новичка свидетельствовало о том, что теперь он понимает эту смерть как неестественную, Элеонора была благодарна, что он сдержал свое любопытство. «Никто, светский или религиозный, не присоединился к вам в часовне хотя бы на короткое время?»


— Никто, и все же… Эта деталь может ничего не значить. Джон прикусил палец. «Он нес с собой бурдюк. Теперь, когда я думаю об этом подробнее, один парень действительно попросил у него выпить, чтобы смочить горло перед пением. Мужчина отказался, предложив в ответ какую-то шутку. Я мало думал обо всем этом, но, когда я взял свой скипетр, чтобы следовать за хором в церковь, он выпил содержимое, как человек с мучительной жаждой. Я боялся, что он напьется. Когда я вернулся, он тихо сидел у двери и сгорбился, как будто молясь. Я забыл о своем беспокойстве, и он больше ничего не сказал. Мы были слишком заняты своими ролями, чтобы уделять ему больше внимания».


Элеонора была поражена сюрпризами. Кенард внезапно восстановил свой голос, если он когда-либо действительно терял его. Он пришел в часовню с бурдюком в руке, словно римлянин, жаждущий развлечься какой-нибудь языческой игрой. И он был гораздо больше заинтересован в деталях спектакля, чем большинство слуг.


Она потерла переносицу и надеялась, что пульсирующая боль над левым глазом не предвестник одной из ее ослепляющих головных болей.


Хотя слуга назвал причину, по которой он хотел наблюдать из часовни, и она согласилась, что не было причин отказывать ему, она сомневалась, что он хотел узнать, как мальчики рычат, изображая львов. Должно быть другое объяснение тому, почему он не присоединился к мужчинам в нефе. Был ли он человеком, который находил нежных мальчиков сексуально привлекательными? Да и зачем отказывать в жаркий день глотку вина молодому послушнику? Все, кроме самых жестоких или эгоистичных, с радостью удовлетворили бы его просьбу. Как мало она знала об этом человеке. Ее раздражало слишком большое невежество.


"Моя леди?"


Чувствуя себя так, словно ее только что пробудили от глубокого сна, она моргнула и сосредоточилась на лице брата Джона.


Его щеки побледнели от беспокойства. "Мальчик…"


— Иди к нему, брат. Я задержал вас слишком долго, и ему нужно ваше нежное утешение. Если у меня возникнут еще вопросы, я вызову вас».


Когда монах побежал ухаживать за своей послушницей, Элеонора стиснула зубы, развернулась и вышла наружу, чтобы увидеть труп.


***


Когда настоятельница вышла из часовни, она увидела сестру Анну, склонившуюся над телом.


Прикоснувшись сначала к шее и лицу трупа, монахиня опустилась на колени и понюхала руки и рот Кенарда. Затем она изучила его широко открытые глаза. — В нем что-нибудь осталось? Она указала на бурдюк на земле.


Ральф потянулся за предметом и потряс им возле уха. «Достаточно мало. Тебе нужна эта вещь?


Младший лазарет встала, потянулась, как будто у нее болела спина, и кивнула.


Краем глаза Элеонора увидела отца Элидука, стоящего рядом с Авелиной. Если бы настоятельница не видела эту женщину раньше, она могла бы решить, что она старше, чем была на самом деле. Согнувшись и дрожа, Авелина сжала руки. Она напомнила Элеоноре узника, стоящего перед виселицей и запоздало молящего Бога о прощении.


Когда священник увидел Элеонору, он что-то прошептал даме и бросился к настоятельнице. — Это возмутительно, — прошипел он. — Пока вас не было, эта монахиня кружила вокруг трупа, как обычная шлюха, ищущая таможни. Когда я запротестовал, она заявила, что вы дали разрешение! Если бы епископ увидел это, он был бы потрясен и приказал бы сурово покаяться».


— Простите нас, отец, но вы, конечно же, согласитесь, что обстоятельства самые необычные. Мы не привыкли к мужчинам, падающим замертво возле наших часовен. Будучи простыми женщинами, я боюсь, что шок от этого события выбил нас из колеи, и мы могли отреагировать неподобающим образом. Однако сестра Энн — наш младший лазарет и обученный аптекарь, и я считаю ее виновной не более чем в необдуманном нарушении скромности. Я знаю глубину ее преданности Богу и обещаю дать ей совет». Элеонора надеялась, что это успокоило мужчину. Она совершенно точно не хотела раскрывать, как часто она позволяла сестре Анне помогать коронеру в делах об убийствах.


Слегка покраснев, он отступил назад. «В суматохе момента я забыл о репутации вашего талантливого помощника лазарета».


«Я беру на себя ответственность за то, что не вызвал другого для обеспечения надлежащего присутствия в мое отсутствие. Я тоже был здесь один, когда мы впервые обнаружили тело, за ошибку, за которую я потребую сурового наказания. Вы были и добры, и мудры, напомнив нам, что мы должны проявлять скромность и помнить дух наших обетов, даже когда мы вынуждены иметь дело с мирскими делами». Она склонила голову, чувствуя, что мужчина отступает от дальнейшего возмущения.


Элидук прочистил горло. «Конечно, труп может быть удален от этих грубых взглядов». Он указал на небольшое количество людей, оставшихся после того, как хору было приказано вернуться в свои помещения. «Этот человек служил леди Авелине и владел душой, которая принадлежит Богу».


Она указала на Краунера Ральфа и громко сказала: «Вам еще нужно осмотреть труп? Мы отнесем тело в часовню. Затем она склонила голову на священника.


Он быстро взглянул на сестру Энн, которая согласно кивнула. — На данный момент я закончил, — ответил он. «Я прошу разрешения проконсультироваться позже о характере этой смерти. Может быть, с братом Джоном? Ухмылка тронула уголки его губ.


Отец Элидук вернулся к леди Авелине.


— Мы должны поговорить наедине, миледи. Ральф наблюдал за священником и понизил голос.


Элеонора осторожно кивнула, соглашаясь.


«Хотя я понимаю необходимость переместить тело, я прошу положить его туда, где его можно будет охранять».


— Мы обеспечим эту защиту, — пробормотала она. «Брат Беорн организует доставку его в больничную часовню и поручит ответственным братьям-мирянам присматривать за ним». Затем настоятельница добавила, повысив голос, чтобы его услышали все, кто стоял рядом: «У брата Джона когда-то была аптекарская лавка в Норидже. Хотя сестра Анна тоже талантливая целительница, она женщина. Мы учтем ваше предложение, чтобы он осмотрел тело сегодня вечером, когда закончит свои обязанности мастера-новичка.


— Я благодарен, — ответил Ральф. — У меня есть другие дела, которыми нужно заняться сейчас…


Волнение на краю крошечного круга зевак прервало дальнейшую дискуссию.


Женщина выдвинулась вперед.


— Леди Авелина, — закричал Элидук, спеша не дать ей приблизиться к трупу. «Вернитесь в свои покои, умоляю вас! Здесь тебе не место…»


Не обращая на него внимания, она остановилась рядом с телом, посмотрела на своего мертвого слугу и застонала.


Элеонора подошла и нежно положила руку на руку женщины. — Это действительно Кенард, — прошептала она. — Обещаю, мы узнаем, как это произошло. Если возникнет вопрос о насильственной смерти, виновные будут привлечены к ответственности».


Продолжая смотреть на тело, Авелина кивнула. Когда она, наконец, отвела взгляд и посмотрела на настоятельницу, ее глаза были полны слез, а лицо побледнело.


— Я попрошу мирянку отвести тебя обратно в твои покои. Элеонора подняла глаза и увидела, что сестра Энн уже рядом с ней. — И наш младший лазарет тоже будет вас обслуживать. Ты должен отдохнуть. Она позаботится о том, чтобы вам было комфортно и у вас было все необходимое.


Авелина вздрогнула; ее глаза закатились; ее колени подогнулись, и она упала на землю в обмороке.


Глава тридцать первая


— Ты не видел моего брата?


Проснувшись, Томас вскрикнул, его сны исчезли со всей надеждой на воспоминания.


"Простите меня!" Ральф уставился на отшельника с широко открытыми глазами, который, как он думал, просто погрузился в свои мысли.


— Нет причин просить прощения, Краунер. Я, грешник, на мгновение закрыл глаза и заснул. Я собирался молиться». Он обхватил руками колени и стряхнул с себя последние остатки сна. — Если вы ищете сэра Фулька, он вернулся в монастырь.


— Он тогда был с тобой?


«Что-то случилось. Ты расскажешь мне новости?


— Слуга леди Авелины, Кенард, был найден мертвым возле боковой часовни. Ваш младший лазарет подозревает отравление.


— И ты думаешь, что у твоего брата была причина для убийства?


Ральф присел рядом с ним. — Я молюсь, чтобы он этого не сделал.


— После того, как вы оставили его в гостинице, сэр Фульк слишком много выпил и, шатаясь, добрался до этой хижины, прибыв вскоре после того, как вы сами ушли. Учитывая прибыль от количества выпитых им кувшинов, Сигню наверняка мог подтвердить свое присутствие там. Томас встал и заглянул внутрь хижины. «Что касается Саймона, он никогда не уходил отсюда. В отличие от меня, он молится».


Ничего не говоря, коронер мотнул головой в сторону леса.


Монах наклонился, чтобы поднять кувшин у двери, и понюхал содержимое. — Боюсь, жара испортила этот эль. Если хочешь пить, мы можем спуститься к ручью».


В тишине двое друзей шли по крутой тропинке. На полпути к пруду Ральф остановился. «Я не хотел, чтобы Саймон услышал то, чего не должен».


— Так я и предполагал, — сказал Томас с короткой улыбкой. — Спрашивай, что хочешь, и говори мне все, что можешь. Уводя венценосца с тропы в тень, монах сел на землю.


«Пока мало что известно. Настоятельница Элеонора согласилась позволить отцу Элидуку увидеть презентацию хором новичков истории Даниила, которая, как она надеялась, сможет развлечь королеву. Брат Джон разрешил Кенарду наблюдать за ним из часовни. Слуга выскользнул за дверь ближе к концу представления и умер. Один из послушников нашел тело.


«Почему сестра Анна подозревает яд?»


«У него был бурдюк с вином, который он, по-видимому, быстро опустошил, как будто его мучила сильная жажда. Она нашла в его рвоте подозрительные кусочки листьев и сказала, что осмотрит их более тщательно. Внешних признаков травмы не было». Он пожал плечами. «Хотя Бог, возможно, и поразил его, я доверяю наблюдениям Энни».


Кивнув, Томас ничего не сказал о том, что коронер не использовал официальный титул монахини. Действительно, его всегда трогала глубокая привязанность Ральфа к женщине, которую он знал задолго до того, как она вышла замуж за человека, за которым она позже последовала в Приорат Тиндаль.


— Почему Фульк был здесь?


Монах ухмыльнулся. — Ты напугал его! Потом он стал более серьезным. — Несмотря на все свои недостатки, твой брат жаждет владеть добродетельной душой. Когда он стучал в стены моей хижины, я открыл дверь человеку, настолько пьяному, что едва мог стоять, но я не сомневался, что мольба его о мудрости была искренней».


«И поэтому он лишил тебя покоя. Я прослежу, чтобы он больше никогда тебя не беспокоил, — прорычал Ральф.


— Вы никогда не должны говорить с ним об этом. Прояви милосердие, Ральф. Он того стоит».


Плечи коронера поникли. «У нас нет любви друг к другу, или достаточно мало, и все же я не ненавижу его и не хочу, чтобы он был подозреваемым в убийстве».


— Если есть вероятность, что яд был подлит Кенарду в бурдюк прошлой ночью или до того, как он умер, ваш брат невиновен. Вы остались с ним в гостинице, и Сигню или другие наверняка подтвердят, как долго он оставался там. Пока он был здесь, мы разговаривали, плакали и молились. Когда Нут пришел с едой и питьем из гостиницы, шериф отправил его к настоятельнице Элеоноре, объяснив, что сегодня он не может с ней встретиться.


-- Когда я не видел его в церкви, я решил, что он слишком сильно выпил, -- пробормотал Ральф. — И ты также клянешься, что Саймон все это время был с тобой?


Томас напрягся. — Он тоже невиновен.


— Признаюсь, я надеялся, что он виновен в том или ином убийстве.


— Кажется, это не так.


— Ты говоришь уверенно. Чему ты научился?»


Поднявшись, Томас потянулся. Его глаза были красными от недостатка сна. — Вам с Сигню удалось убедить Нуту, что я не чертенок, жаждущий пожирать маленьких мальчиков.


Коронер выглядел озадаченным значением этого.


«Сегодня утром ребенок приближался с осторожностью, возможно, вид сэра Фулька успокоил его. Оказавшись здесь, он расслабился, когда я не налетел на него, выпустив когти». Монах ухмыльнулся. — Когда твой брат отправил его к настоятельнице Элеоноре, Нут прошептал, что Сигню сказала ему, что он должен кое в чем мне признаться. Я прошел с ним небольшое расстояние по дороге».


Ральф ударил кулаком по земле. — Он вспомнил еще кое-что об убийстве, свидетелем которого стал!


Монах поднял бровь. «Тебе лучше знать, если эта деталь имеет значение. Нут сказал, что у человека, который встречался с бароном Отесом в ночь его убийства, была тень невысокого роста с широкими плечами. Его голос был хриплым».


На мгновение коронер задумался. «Когда я впервые рассказал ему о том, что он видел, он сказал только, что видел двух мужчин, одного толстого, а другого тощего. Первым, очевидно, был барон. Он нахмурился. «Описание убийцы не подходит моему брату. Хотя у него достаточно широкие плечи, он моего роста и голос у него как у быка на гонках».


— И Саймон тоже. Он худой, высокий и ясно говорил в то утро, когда прибыл сюда».


— Отец Элидук?


"Он короткий. Описания плеч и голоса не совпадают. Эти руки никогда не поднимали меча, а его голос обладает выносливостью любого проповедника».


«Невысокий человек может вытянуться в лунном свете или плечи вырастут с прилегающими тенями. Крупные мужчины редко уменьшаются».


— Согласен, но я не думаю, что священник тот, кого вы ищете. Хотя барон был толстым, он был бы более чем ровней такому маленькому человеку, как отец Элидук. Я думаю, мы должны искать более сильного убийцу.


— Приор Эндрю?


«Зачем называть эту добрую душу?»


— Ваша настоятельница сказала, что у одного из обитателей монастыря были причины ненавидеть барона. Как я уже говорил, она отказалась назвать его имя. С тех пор до меня дошли слухи, что ваш настоятель был заперт в камере, чтобы отбывать покаяние за грехи.


«Если он сделал это и один и тот же человек убил барона и Кенарда, приор Эндрю невиновен».


— На что я очень надеюсь. Я должен подтвердить, что приор остается запертым без возможности покинуть камеру». Ральф взял палку и провел ею по земле, как маленьким плугом. «Почему никто не послал за мной, когда Нуте вспомнила об этой детали?»


Томас улыбнулся. — Он восхищается вами, Краунер, и хочет, чтобы вы хорошо о нем думали. Когда он сказал Сигню, что боится, что вы назовете его никчемным существом за то, что он не помнит всего, что он видел сначала, она посоветовала ему рассказать мне, а я передам сообщение.


«Сигни не может поверить, что я была так жестока с мальчиком». Ральф выглядел обиженным. «Она знает, что я понял, что он может вызвать дополнительные подробности позже».


"Она делает. Разговаривая со мной, она также надеялась, что он наконец избавится от страха перед ужасающим Отшельником Тиндаля. Это было ее мотивом в решении этого, как она это сделала. Вы должны признать, что она добилась того, чего хотела. Вы не получили информацию достаточно быстро?


Коронер кивнул, затем глубже вонзил палку в землю. Он сломался, и он нахмурился с продолжающимся недовольством.


Две птицы спорили на деревьях над головой. Под ними рыба выпрыгнула из ручья за насекомым, а затем шлепнулась обратно в воду.


Томас переместил свой вес. — Вы уверены, что один человек убил и барона, и слугу?


Ральф моргнул, затем шлепнул настойчивую муху. "Почему вы спрашиваете?"


«Барону перерезали горло. Слуга был отравлен. Первый ночью. Следующий средь бела дня. Одна жертва — знатный человек, другая — слуга. Два разных метода. Два разных времени. Два разных… — Он замолчал и покосился на верхушки деревьев, словно ища руководства.


«Вы ищете согласованности там, где ее быть не должно».


«Оба требовали планирования». Томас покачал головой. «Эти преступления были совершены не потому, что человек оказался не в том месте и в неудачное время, как какой-нибудь богатый купец встретился с бандой преступников, когда он путешествовал по лесу. За каждым поступком скрывается причина. Логическая связь между ними ускользает от меня».


— Этот убийца, несомненно, придворный, монах, а такие люди любят интриги и хитроумные заговоры.


«Придворные по-прежнему мужчины, а мужчины следуют шаблонам». Он дернул себя за бороду, как будто волосы его раздражали. «Мы знаем, что у барона Отеса было много врагов. Как Кенард обиделся?


Коронер хмыкнул, затем замолчал.


***


Томас смотрел, как Ральф уходит и идет по дороге к монастырю. — Устал, — прошептал он. Каждый мускул в его теле казался невыносимо свинцовым от усталости. Прислонившись к стене хижины, он обмяк и позволил весу своего тела повалить себя на землю.


«Возможно, позже пойдет дождь», — сказал он, глядя на многообещающие клочья облаков, которые тянули белые пальцы по небу. По крайней мере, летние дожди охлаждали тело человека ненадолго, даже если после них воздух оставался тяжелым от сырости.


Повернув голову, он заглянул в хижину и увидел, что Симон остался распростертым на полу перед алтарем. Будучи монахом, он должен быть вне себя от радости, что смог обратить молодого человека от постельных принадлежностей к женщинам и участия в турнирах к служению Богу. Вместо этого он боялся, что создал чудовище, которое, скорее всего, будет лучшим слугой Князя Тьмы, чем каким-то легкомысленным юношей.


Он имел в виду благие намерения, рассказывая Саймону, как он стремился, служа своему Ордену и настоятельнице, открыть для себя более совершенную Божью справедливость и как следует обращаться с мирскими грехами в соответствии с ней. При этом он надеялся научить молодежь состраданию, милосердию и способу обрести покой.


Вместо этого он увидел, как глаза юноши загорелись острым огнем, и когда юноша бросился на пол перед алтарем и начал извиваться, брыкаться и стонать, Фома понял, что он не был свидетелем священного экстаза. Поступок может выглядеть благочестивым. Воняло злом.


Если бы сэр Фульк не прибыл вовремя, монах опасался, что он бы сбежал из хижины и бежал, пока не рухнул бы от истощения. Если бы тогда на него напало какое-нибудь дикое и хищное существо, он мог бы молиться о скором сошествии в Ад и благословлять зверя за его убийство.


К счастью, горе шерифа успокоило его. С растущим состраданием он узнал, как сильно этот человек любил жену, которую он называл хорошей, но чье здоровье теперь не позволяло ей принять его в свою постель. Хотя Томас знал, что в слезах Фулька скорее эль, чем соль, он поверил своему горю и постарался его утешить. Преподобный не нашел способа исцелить себя, но его сердце поняло, как глубоко страдала и душа, и тело, когда похоть не находила утешения в дозволенной любви. Даже если его собственные раны еще могут кровоточить, он выучил правильные слова, чтобы утешить других мужчин.


Поэтому он отправил сэра Фулька обратно в монастырь с такими же болящими коленями, как и голова, от долгой молитвы и многочисленных наставлений. Возможно, шериф вернется домой более добрым мужем и лучшим человеком.


Затем, когда звук пения Саймоном непонятных молитв стал громче, Фома умолял Бога удержать монстра, которого он создал из добрых намерений, от разрушения мира.


Глава тридцать вторая


Элеонора села в кресло, схватила свой канцелярский посох и стала молить Бога о мудрости. Быстро взглянув направо, она успокоилась, зная, что сестра Энн стоит рядом. По крайней мере, она успела посовещаться с ней перед этой встречей, и общество ее самой близкой подруги всегда придавало ей мужества.


Не то чтобы она возражала против обсуждения дел с Ральфом, но она должна заботливо относиться к этому старшему брату, стоящему рядом с коронером. Сэр Фульк, при всем своем явном равнодушии к местной преступности, занимал достаточно высокое положение при дворе, чтобы создавать проблемы для нее, Ральфа и даже ее собственной семьи, если он был достаточно оскорблен.


— Тело Кенарда благополучно покоится в больничной часовне, — начала она. — Там труп был более тщательно осмотрен в присутствии Краунера Ральфа. Она кивнула Фульку. — Надеюсь, это было одобрено вами, милорд шериф.


"Она имеет." Фульк стоял, слегка расставив ноги и скрестив руки на груди.


Хотя раньше шериф напоминал ей какого-то петуха с яркими перьями, сегодня он больше походил на взъерошенную курицу. То, что не давало ему спать всю ночь, было, вероятно, пивом, а не лисой. Она надеялась, что это не сделало его более противным.


Элеонора повернулась к Ральфу. — Что вы узнали из изучения трупа, Краунер? Вернее, что нашел наш младший лазарет, поправила она молча и была благодарна ему за то, что он достаточно уважает знания сестры Анны, чтобы не только слушать, но и спрашивать ее совета.


«На его теле не было никаких признаков насилия или каких-либо других признаков борьбы. Его кожа была покрыта красными пятнами. Его зрачки были расширены. Его рвало, а также обильно пускали слюни, испачкав одежду. Это предполагает яд. Хотя бурдюк рядом был почти пуст, в нем еще оставалось достаточно листьев. Рвотные массы содержали то же самое. Все это говорит о том, что Кенард выпил вино, смешанное со смертельной дозой листьев растения под названием Ландыш». Краем глаза он посмотрел на Энн.


Она опустила голову в тонком согласии.


— Хорошо сделано, — прорычал Фульк.


Лицо Ральфа покраснело, хотя его сжатые челюсти указывали на успешную попытку сдержать свой гнев.


— И вы, и брат Джон были обучены аптекарям до того, как принять обеты, — сказала Элеонора Анне, тщательно подбирая формулировку, чтобы предположить, что Джон присутствовал при осмотре трупа. На самом деле, он был со своими послушниками. «Основываясь на этом опыте, что можно узнать об этом растении?» Настоятельница надеялась, что она достаточно двусмысленна, чтобы избежать греха лжесвидетельства.


— Мы с братом Джоном согласны в этом, миледи. Теперь Энн склонила голову в сторону шерифа. «Это очень опасное растение, особенно листья. Смерть наступает очень быстро, если ее смешать с жидкостью и выпить».


«Сможет ли кто-нибудь попробовать его и заподозрить?» Фульк поморщился.


«Вкус очень похож на вкус дикого чеснока, который часто используют в супах».


— Это можно заметить в вине, — сказала Элеонора.


«Правильно ли я предполагаю, что это яд, малоизвестный большинству?» Ральф посмотрел на своего брата.


Фульк оглянулся.


Подлазарет проигнорировал их обоих. «Ландыш также используется в медицине. Чтобы избежать смерти, правильная дозировка требует обучения».


«Лечебный?» Элеонора выпрямилась. «Какие процедуры?»


«Многие считают, что это улучшает память, укрепляет сердце, успокаивает глаза и даже лечит головные боли». Энн улыбнулась настоятельнице. «Я предпочитаю пиретрум напоследок, так как эта трава не смертельна».


"Я благодарен!" Элеонора откинулась на спинку стула. «Давайте теперь рассмотрим смерти, первой из которых был барон Отес. Поскольку наш коронер не нашел доказательств того, что он был убит беззаконниками или другими местными преступниками, мы вынуждены обратиться к членам отряда королевы в поисках врага этого человека. Настоятельница повернулась к Фульке.


Его лицо покраснело, и он быстро склонил голову, не высказывая никаких комментариев или возражений.


— И достаточно мужчин ненавидели барона, — сказал Ральф.


— Хорошо подмечено, Краунер. Знаем ли мы какую-нибудь причину, по которой Кенард, слуга, должен был быть отравлен?


— Нет, — сказал он. — Мы также не знаем, есть ли среди придворных два убийцы или только один.


Фульк открыл рот, чтобы заговорить.


Брат игнорировал его. «Пока убирали тело слуги, я разыскал брата Томаса».


Шериф начал кашлять.


«Я хотел знать, какие посетители были у него в ту ночь и были ли они с ним достаточно долго, чтобы доказать невиновность в убийстве. Саймон был единственным, и он совершенно точно невиновен. Он замолчал, глядя на Фулька, затем снова повернулся к настоятельнице. «Поскольку я научился уважать наблюдения доброго отшельника, я остался, чтобы обсудить с ним подробности смертей. Его беспокоят различия между ними, и он опасается, что убийц может быть двое. Он говорит, что факты каждого преступления не предполагают никакой объединяющей логики или закономерности».


Элеонора задумалась. «Хотя я бы никогда не отказался от того, что он хочет сказать, я не уверен, что согласен с его беспокойством».


— Мы мало знаем о прошлом Кенарда или о какой-либо связи с бароном Отесом, что могло бы указать на причину его убийства, миледи, — сказал Ральф. «Возможно, он видел убийцу барона или каким-то образом был причастен к той первой смерти, причин, достаточных для того, чтобы убийца убил и его».


— Тогда мы должны допросить здесь единственного человека, который знает его лучше всех. Замолчав, настоятельница мельком огляделась. «Леди Авелина». Прежде чем кто-либо успел заговорить, она продолжила: «Хотя она и леди королевы, она все же женщина…» Элеонора осторожно оставила остальную часть заявления невысказанным.


Никто не сказал ни слова.


Фульк моргнул. «Женщина должна сначала поговорить с ней, — сказал он. — Это более прилично.


Благодарная тому, что мужчина оправдал ее надежды, Элеонора быстро утвердила свое право провести единственное расследование, которое она считала наиболее важным для себя. — Тогда я немедленно пойду к ней и возьму с собой сестру Анну. Эта шокирующая смерть ее слуги сильно ударила по хрупкому здоровью дамы. Мы должны предложить всю возможную помощь. Таков наш долг как Божьих служителей». Она начала подниматься.


— Это было бы мудро и милосердно, — отрезал Фульк, его лицо стало багровым. — Королеве Элеоноре не понравится, если ее собственная дама умрет в этом монастыре, а также барон Отс, слуга ее лорда.


Настала очередь настоятельницы пылать нарастающей яростью.


Атмосфера в комнате накалилась от напряжения. «Я не думаю, что нам следует возлагать вину за эти смерти на Приорат Тиндаль, — с опаской сказал Ральф.


«Мы бросаем тень подозрения на всех в отряде королевы», — прорычал Фульк. — Мы подумали, были ли у кого-то в этом монастыре причины ненавидеть барона?


«Успокойся, брат! Вы ведете себя так, как будто сами являетесь подозреваемым, хотя на самом деле таковым не являетесь.


Фульк сдулся, как лопнувший пузырь. — Я не хотел обидеть, — пробормотал он с смущенным видом. — Прошу прощения, моя госпожа.


Лицо Элеоноры быстро приобрело свой обычный оттенок. — Конечно, нет, милорд, и ваше беспокойство оправдано. Один из моих монахов признался мне вскоре после того, как тело барона было найдено, что его семья не в ладах с убитым. Поклявшись в невиновности смерти, он умолял, чтобы его заперли в камере, пока он не отбудет епитимию за любые немилосердные мысли».


«Покаяние, которое продолжается», — добавил Ральф. «Его камера без окон, и дверь заперта снаружи». Он поклонился Элеоноре.


«И я держу ключ», — добавила настоятельница. «Все это подтвердилось как раз перед тем, как мы встретились в моих покоях. Если есть только один убийца, как я считаю, тогда невиновность моего монаха доказана. Если их двое… — Она развела руками. «Он остается под моей юрисдикцией, чтобы исследовать, признать невиновным или наказать, если он виновен».


— Я никогда не собирался подвергать сомнению ваш авторитет в интересах Церкви, миледи. Фульке нервно откашлялся. «Я снимаю свои опасения по поводу невиновности всех здесь присутствующих. Вы развеяли все мои сомнения. Затем он повернулся к коронеру. — Мы должны спросить, когда и где Кенард приобрел полный бурдюк. Любой мог легко подсыпать яд в свой напиток. Отравителем мог быть любой человек и совершить преступление где угодно».


Выражение лица Ральфа помрачнело, как будто он подозревал, что его брат продолжал предполагать, что кто-то в монастыре виновен.


«Столько всего неизвестно о слуге, его привычках и его спутниках». Элеонора попыталась унять очевидный конфликт между двумя братьями, отвлекая их вопросами. — Был ли добавлен яд до того, как он пришел в часовню? Почему он так быстро выпил вино? Ему дали что-то, чтобы усилить его жажду?


"ВОЗ?" — крикнул Фульк с явным разочарованием.


«Охранники. Другие слуги. Ральф указал на своего брата: «Сколько времени Кенард провел с твоим?»


«Как вы смеете предполагать, что любой человек на моей службе совершит убийство?» — взревел Фульке.


— Я ничего не имел в виду. Может быть, Кенард обманул какую-то женщину в гостинице и так обидел ее, что она в отместку подсыпала листья лилии в его напиток, — со злой ухмылкой ответил коронер. — Поговорить с трактирщиком о ее девках?


Фульк шагнул к брату.


Ральф поднял кулак.


Элеонора подняла свой посох и с грохотом опустила его.


Двое мужчин отпрыгнули назад.


— Мы достаточно задержались, — сказала настоятельница. «Не должны ли мы каждый разойтись по своим путям, чтобы допросить любого, кто может знать о мотивах смерти Кенарда?»


— Мы с братом допросим слуг, сопровождающих придворных королевы, а также тех, кто сопровождал всех здесь, — сказал Ральф, сердито глядя на Фулька. «И мы сделаем это, признав, что мы здесь только с вашего разрешения, и поклявшись, что мы откажемся от любого насилия в поисках ответов. Мы с лордом шерифом чтим святость этого монастыря.


Фульк фыркнул, потом вспомнил настоятельницу и покраснел от смущения. Он согласно кивнул.


— Разрешение получено, но я поговорю с леди Авелиной и задам вопросы ее служанкам. Поднявшись, она показала, что аудиенция наконец закончилась.


Оба мужчины поклонились и вышли из покоев. Подойдя к двери, Ральф оглянулся через плечо и вопросительно поднял бровь.


Элеонора улыбнулась, чтобы заверить его, что все в порядке.


Глядя, как дверь в ее общественные покои закрывается, она задавалась вопросом, должна ли она была поделиться информацией о Кенарде, человеке, предположительно немом, который внезапно обрел достаточно голоса, чтобы попросить разрешения у брата Джона остаться в часовне и посмотреть спектакль.


Фулк мог хорошо знать, может ли слуга говорить при случае, хотя леди Авелина утверждала, что он не произнес ни слова после Ившема. Элеонор боялась, что при данных обстоятельствах шериф сказал бы так или иначе.


Напряжение между Фульком и Ральфом сегодня было очевидным. Вместо того, чтобы объективно рассматривать факты или признавать достоинства чужих идей, они проявляли гнев и непреклонность. По этой причине она боялась, что эта часть информации о Кенарде могла так же легко вызвать дальнейшие разногласия между ними, а не породить полезные дебаты.


Она снова скучала по брату Томасу. Если бы сейчас у нее был выбор, она бы вытерпела боль желания в обмен на его озарения. По крайней мере, Ральф поговорил с ним, и чем больше она думала о замечании монаха, тем больше задавалась вопросом, может ли он быть прав.


Она повернулась к сестре Анне, и две женщины обсудили, что им делать дальше. Один или оба из двух мужчин могут узнать что-то полезное. Тем временем Элеонора могла бы поговорить с леди Авелиной, чего ей очень хотелось, а сестра Энн, с ее опытом работы с ядами, будет с ней, чтобы помочь.


Когда двое друзей ушли в гостиные, настоятельница вздрогнула. Детали постепенно складывались в логическую схему, и она начала понимать, насколько ошибалась.


Глава тридцать третья


Отец Элидук привык к смерти, но эта конкретная смерть вызвала у него тревогу. Закрыв глаза, он пробормотал молитву над трупом Кенарда, затем быстро откинулся назад. Перезрелый запах разложения был резким в сильной жаре.


Он поднялся. С силой выдохнув запах разложения, заполнивший его ноздри, священник кивнул мирянину, стоявшему на страже у тела, и поспешил к дверям часовни. Оказавшись снаружи, на ярком солнце и свежем морском бризе, он жадно глотал воздух, как человек, только что спасшийся от утопления.


Кенард мог умереть от насилия, а не от болезни, но что-то витало вокруг трупа, что напомнило Элидуку злые и заразные миазмы. Если потребуются дальнейшие молитвы, он позволит другим священникам раскрыть себя перед тем злом, что дрейфует там в тенях. Он выполнил свой долг.


Теперь он поспешил дальше, отойдя на необходимое расстояние от такого отвратительного разложения. Чем дальше он удалялся от часовни, тем светлее он чувствовал себя на душе.


Этот последний несчастный случай мог быть удобным. Это не требовалось. Лучшее заключение позволило бы этому человеку дать признание и не отправиться прямо в ад. По мнению Элидук, Кенард не был настоящим злодеем. Он был человеком, который все еще заслуживал хорошей смерти.


Когда священник проходил мимо кладбища с низкими стенами, его взору попадались многочисленные заросшие и затонувшие участки старых могил, смешанные с более новыми, округлыми насыпями голой земли. Сколько лежащих там перед смертью достаточно осознали все свои гнусные грехи, задавался он вопросом. Возможно, некоторые просили прощения за слишком мало и оказались обреченными на бесконечные, невообразимые страдания из-за своих ничтожных признаний. Кенард мог бы быть одним из них, даже если бы рядом с ним был священник. Эта мысль облегчила сердце Элидуку пустяковое горе.


Оказавшись за пределами кладбища, он замедлил шаг и теперь брел по тропинке к мельнице. Хотя у него не было цели идти в этом направлении, путь был долгим и давал ему время подумать.


Не то чтобы он был медитативным человеком по привычке. Он оставил тяжелые дебаты тем, кто склонен к философии, но он действительно гордился тем, что преследовал интересы своего лорда с точным вниманием к деталям. Он также позаботился о том, чтобы никогда не делать ничего, что могло бы быть обнаружено и плохо отразиться на Церкви.


Он был человеком глубокой веры, иначе он не давал бы обетов. Он также знал, что никогда не будет удостоен звания святого, поскольку его навыки больше подходили для мирских дел. Пусть никто не умаляет ценности таких талантов, подумал он. Искусные манипуляции и заговоры имели решающее значение, если Церковь собиралась победить своих врагов.


Кто осмелился забыть, как верующие терпели бедственное положение бессильных до обращения императора Константина? Светские власти часто принадлежали Князю Тьмы, и Церковь должна сохранить мирскую власть, чтобы обеспечить безопасность своих людей до Апокалипсиса. Этой цели он посвятил свою жизнь, и когда он сделает свой последний вздох, он умрет, зная, что хорошо служил своему Богу.


Тем не менее, он оплакивал потерю души Кенарда сатаной. Что касается барона Отеса, то он мог бы испытать такое же горе, если бы этот человек не пытался обмануть церковь. Барон вел себя двулично, когда пригрозил нарушить обещание, данное лорду Элидука относительно очень прибыльных земель. Кто-то может возразить, что Тиндаль изначально был достойным получателем. Элидук счел этот аргумент благовидным. Он знал, кто из бенефициаров лучше направит прибыль на благо церковных интересов, выбирая между своим лордом и настоятельницей Элеонорой.


Он фыркнул.


Тем не менее, он исполнил свой долг священника, когда встал на колени в грязи и прошептал душе, которая могла остаться рядом со своим мясистым трупом. В том, что он делал это с отвращением и неохотой, он мог бы сознаться в должное время, но жрецы были порочными смертными, и, конечно же, ему будет дано легкое покаяние. Он старался изо всех сил с духом Кенарда, но теперь обе души были в руках Бога, предстали перед судом и больше не беспокоили его. Несколько изолированных монахинь где-нибудь по крайней мере вознесут молитвы за душу барона. Он найдет монаха, который будет помнить Кенарда.


Вздохнув, он пошел дальше.


Когда для изучения секретов требовались монеты, платил Элидук. Когда нужно было узнать заговоры как злых, так и полезных смертных, он без колебаний прижимал ухо к тонким стенам. Во время этого путешествия от имени королевы он пришел к выводу, что недостатки и слабости других приведут их к неминуемой катастрофе. Все, что ему нужно было сделать, это отойти в сторону и позволить этому случиться.


Его выбор был мудрым. Мало того, что первоначально обещанная земля была сохранена для его лорда, так Элидук сохранил свои руки незапятнанными.


Священник моргнул. Он миновал мельницу и теперь был у ворот, выходивших на дорогу, ведущую к хижине отшельника и деревне дальше.


Элидук не собирался навещать брата Томаса прямо сейчас, предпочитая подождать до времени, ближе к отъезду из монастыря. Подумав об этом, он пришел к выводу, что, возможно, сейчас подходящий момент, чтобы заявить права на юного Саймона. Монах, несомненно, добился всего, о чем Элидук знал. Оставлять молодежь там дольше, чем это абсолютно необходимо, может быть неразумно.


— И, зная навыки настоятельницы Элеоноры в выслеживании убийц, — сказал он вслух, — я верю, что час нашего ухода отсюда наступит очень быстро.


С этими словами он отпер ворота и поспешил к скиту. Если бы кто-нибудь был поблизости, они бы услышали этого человека в темной мантии, тихо напевающего припев из «Пьесы Даниила».


Глава тридцать четвертая


Леди Авелина резко выпрямилась в кресле, ее лицо было в тени. Хотя робкий свет проникал через закрытое окно, он оставался бледным, словно не зная, нужна ли ясность.


— Я ждал вас, настоятельница Элеонора.


«Прошу прощения за задержку. Смерть вашего слуги потребовала…


"Я виновен."


Элеонора отступила назад, онемев от резкого признания. Если бы она ожидала этого, она бы не просила сестру Анну ждать снаружи комнаты, пока ее не позовут. Она сожалела, что ее подруга не отреагировала на это неожиданное заявление. Не зная, что именно ответить, настоятельница предпочла промолчать.


«Где мой сын?»


— Он был с отшельником возле монастыря вскоре после твоего прибытия.


— Кто-нибудь обвинял его в причастности к этому преступлению?


Элеонора почувствовала, как ее тело дрожит от нервной неуверенности, и была благодарна, что дама не могла увидеть ее отсутствие самообладания в тусклом свете. Сделав глубокий вдох, она заставила себя успокоиться и внимательно слушать, не столько то, что было сказано, сколько то, как это было сказано. «Краунер Ральф подтвердил, что он не покидал скит, а если и покидал, то отсутствие Саймона было слишком коротким, чтобы отправиться в монастырь и вернуться».


Авелина рассмеялась, и этот звук больше походил на скрежет ножа по точильному камню, чем на какое-либо веселье.


«Нет никаких сомнений в том, что ваш сын невиновен в смерти вашего слуги, и поэтому у вас нет причин защищать его».


«Смерть барона Отеса остается нераскрытой».


Элинор подошла ближе, надеясь лучше прочесть выражение лица женщины. «Если человек, убивший барона, также убил Кенарда, то ваш сын невиновен в первом, поскольку он совершенно точно невиновен во втором».


Издав тихий стон, Авелина прижала руку к груди. Даже в приглушенном свете Элеонор видела, как на ее лице блестит пот.


— Вы нездоровы, миледи?


«Легкое недомогание. Я съел что-то, что мне не понравилось. Это скоро пройдет».


«Сестра Энн ждет прямо за дверью. Послать за ней?


— Ты добрый, но она мне не нужна. Дама улыбнулась, а затем прикусила губы, как будто усилие превышало ее силы. «Вернемся к теме убийства. Не за этим ли ты пришел?


Действительно, так оно и было, но теперь Элеонора жалела, что не поговорила с братом Томасом до визита к леди Авелине. Как только она поняла, насколько ослеплена даром земли, она поняла, что в этом могут быть замешаны два убийцы. Причины, по которым она передумала, также могут быть ошибочными. Она поспешила на эту встречу плохо подготовленной.


И теперь что-то другое беспокоило ее, хотя причина была неуловимой. У нее было мало времени, чтобы обдумать это, и ей все больше хотелось узнать правду об этом деле. — Почему вы заявили о своей вине? — спросила она, выбирая быть столь же прямолинейной, как эта женщина в своем признании.


Авелина склонила голову. «В тот вечер, когда мы прибыли сюда, барон Отс попросил меня о личной аудиенции. Я был хорошо знаком с его репутацией человека, который собирал секреты в свою пользу». Ее глаза сузились, когда она взглянула на настоятельницу. «Чего мне было опасаться? Вдове известного предателя больше нечего скрывать. Она замолчала, поскольку слова, необходимые для дальнейшего объяснения, отказывались произносить.


Услышав горечь в ее тоне, Элеонора задумалась, остались ли у женщины слезы, чтобы выплакаться. Она сочувственно кивнула.


«Хотя я не мог себе представить, чего от меня хочет барон, я решил исполнить желание этого человека. Я обнаружил, что часто бывает мудрее не оставаться в неведении, когда дело доходит до путей нечестивых людей». Она нервно потерла глаза.


— Были ли у вас опасения или подозрения по поводу того, что он пришел обсудить?


Авелина покачала головой. «Насколько ясно мать видит истинную природу своего любимого сына? Как может послушная жена осуждать своего господина-мужа?


Элеонора ответила заботой и, как она надеялась, сочувствием. «Матери и жены могут видеть недостаток, но любить мужчину, несмотря на него. Когда человек клянется в верности другому смертному, его непоколебимая верность может быть почетной, хотя его суждение может быть ошибочным. Сыновья часто очень похожи на своих отцов.


Глаза Авелины выдали ее удивление. "Ты добр! Я сомневалась, что барон Отес мог раскрыть какую-то ужасную тайну, связанную с моим покойным мужем. Призраки не могут превзойти преступление измены, и Бог — окончательный судья богохульства». Она начала задыхаться, как будто летний воздух стал слишком густым, чтобы дышать.


Элеонора подошла ближе к женщине. — Ты уверен, что с тобой все в порядке?


— Ты видишь только мою печаль. Умоляю вас, дайте мне закончить!»


Настоятельница отступила.


«Как вы заметили, мой сын очень похож на своего отца, как в своем стремлении хорошо служить лорду, так и в своей неспособности распознать, кто из них достаточно силен, чтобы выжить в любой схватке». Она закашлялась. — Ты поклянешься мне, что то, что я тебе скажу, останется в тайне?


«Я не могу, если только Саймон не виновен ни в убийстве, ни в измене». Элинор содрогнулась от последствий того, что женщина только что сказала ей. Все, что ей действительно нужно было знать, так это то, кто убил двух мужчин, не обязательно подробности того, почему. — Я буду с вами откровенна, — сказала она. «Две души были отправлены к Богу непрощенными. Хотя барон Отес был жестоким человеком, его убийца не имел права казнить его таким образом. Наш Господь сказал, что только те, кто без греха, должны бросать камни. Только у Бога есть такая прерогатива. Что касается твоего слуги, то я ничего о нем не знаю, ни добродетелей, ни пороков, но то же самое относится и к нему. Ради справедливости я ищу убийцу».


— Я благодарна за вашу честность, — сказала Авелина. — Скажу только, что мой сын был неразумен в выборе людей для поддержки своих амбиций, и барон Отс пришел сообщить мне о запутанных делах Саймона. Хотя я не должен был быть удивлен, шок был довольно тяжелым».


Тогда нога мальчика по крайней мере соскользнула в зыбучие пески измены. Элеонора знала, что если ей суждено узнать имена убийц, она должна отойти от дальнейшего раскрытия преступлений Саймона. Она знала, что была слишком близка к открытию, чтобы отвлекаться. — Что он требовал за свое молчание?


«О, он хотел больше, чем маленькую плату за то, что хранил эту тайну!» Авелина огляделась, словно опасаясь невидимого присутствия. «Он предложил помочь моему сыну вернуть часть его земель, но не титул. В качестве вознаграждения за свои усилия он потребовал половину того, что он выручил для Симона, или же его стоимость в деньгах».


Элеонора вздрогнула. — Хватило ли оставшихся земель для содержания вашего сына?


«Не так, как того заслуживало его рождение, и мне нечего добавить, когда я умру».


— Что он сказал, что сделает, если вы откажетесь от предложения?


«Он поклялся сообщить королю имена людей, которые требовали поддержки Симона в обмен на средства для оплаты коня и доспехов».


«Итак, я должен заключить, что жизнь вашего сына была в опасности». То ли тусклый свет отбрасывал тень на лицо дамы, то ли ее щеки стали болезненно-серыми?


Авелина кивнула.


— Вы были одни, когда с вами говорил барон?


«Кроме Кенарда. Так как он был и немым, и слугой, барон нашел его только предметом насмешек».


Теперь Элеонора все больше убеждалась, что брат Томас был прав, по крайней мере, в принципе. В этих преступлениях были замешаны двое, и она знала, что должна действовать осторожно. — Вы рассказали Саймону об этом разговоре?


«Как женщина я могу быть неосмотрительной. Как мать, я не настолько глупа, чтобы говорить мальчику, уже осужденному за неразумное поведение, вещи, которые могут заставить его действовать с еще большей опрометчивостью». Она прикрыла глаза.


Элеонора подозревала, что представление о том, что могло стать судьбой ее сына, было невыносимо.


«После того, как барон ушел, признаюсь, я проявила женскую слабость и поносила барона, рвала на себе волосы и умоляла Бога поразить человека за его жадность и отсутствие жалости».


— Чьи уши тебя услышали? — тихо спросила Элеонора.


«Кенард».


— И сжалился.


Авелина отвернулась.


Какое-то время настоятельница молчала, надеясь, что дама продолжит свой рассказ. Вместо этого женщина молча смотрела в потолок. Ее дыхание было затруднено.


— Вам нужно ваше зелье? — прошептала Элеонора. Когда она посмотрела на стол, где когда-то стоял пузырек, то увидела только ступку и пестик. Это была деталь, которая беспокоила ее. Последствия огорчили ее.


Авелина покачала головой. «Только Кенард знал, как это сделать».


«Сестра Энн может…»


— Вам не нужно вызывать ее.


Хотя внешний вид женщины беспокоил ее, Элеонора знала по тону леди, что она не выиграет ни одного спора по этому поводу. Вместо этого она ускорила обсуждение. — Вы признаете вину в убийстве барона, но я не думаю, что вы способны перерезать ему горло.


— Думаешь, нет? Авелина рассмеялась и постучала рукой по груди. «В отличие от этого слабого и заблудшего ребенка Евы, ты никогда не рождала мужского младенца в агонии и крови, а затем прикладывала кроху к груди. Мне кажется, ребенок пьет не молоко, а кровь сердца матери. Когда он ранен, именно она больше всего истекает кровью».


Элеонора знала, что молчание мудрее всего.


«Подобно старому королю Генриху, когда святой Бекет обидел его, я оплакивал проклятие, наложенное на моего сына, младенца, когда его отец пал в битве, и просил Бога милостиво снять его с моего мальчика. Мои молитвы были услышаны. Барон был убит. Это я заставил другого совершить убийство».


— Клянусь человеком, который был слугой вашего мужа, видел, как его убили в Ившеме, и онемел от горя. Как вы узнали о поступке Кенарда, миледи?


Отвернувшись, Авелина прижала руки к щекам и застонала. "День после. Он подошел ко мне и впервые заговорил, утверждая, что Бог восстановил его речь, когда он заманил барона на смерть, которую этот человек давно заслужил. Я до сих пор слышу хриплый его голос». Она хныкала, как спящий, жаждущий проснуться от злого сна. «Он считал, что поступок не мог быть злым, если бы Бог даровал это чудо, вернув ему голос». С жалобным выражением она посмотрела на настоятельницу. «Может ли это быть правдой?»


Как это могло произойти? И все же Элеонора слышала много непонятных историй о мужчинах и женщинах, которые странным образом излечились от серьезных недугов. Возможно, Бог проявил благосклонность к этому бывшему слуге, когда тот убил очень злого человека. Она сомневалась в этом. — Вы доверяли что-нибудь из этого священнику?


— Я рассказал отцу Элидуку о неосмотрительности моего сына, но ничего не сказал о поступке Кенарда.


Элеонора отпрянула. Она молилась, чтобы мужчина сохранил доверие, хотя все еще боялась, что он может найти какое-то применение этому знанию. С другой стороны, Саймон обратился за советом к брату Томасу по настоянию Элидук. Священник, возможно, надеялся спасти юношу. Если прошлое настоятеля Андрея можно было простить в обмен на его посвящение Богу, то Симону нужно дать такую же возможность очистить свои грехи покаянием и служением. Она попыталась заглушить свои настойчивые подозрения.


— Я понимаю, почему ты берешь на себя ответственность за убийство, — наконец сказала Элеонора, — но это Кенард совершил преступление, и кровь остается на его руках. Она понимала, почему Авелина считала себя виновной в этом, и, по правде говоря, настоятельница согласилась с ней.


«Кенард был благородным человеком! Он мог владеть ножом, но поступок, который привел к убийству, был моим глупым стенанием, а также недальновидным суждением моего сына. Но мой мальчик не может быть осужден. Он ребенок во многих смыслах. Я, как его мать, должна была быть мудрее. Я беру на себя всю вину».


«Кенард сделал гораздо больше, чем даже самые верные слуги».


«Я благодарю вас за то, что вы не обвинили меня в незаконной похоти, хотя я услышал это значение в вашем тоне. Он был слугой моего мужа и решил служить мне из любви к нему. Мы с ним никогда не делили постель. Что мы действительно разделяли, так это любовь к Саймону как к единственному сыну моего мужа».


— Я должен спросить, как погиб ваш верный слуга.


«Я также несу вину за этот грех. Он никогда бы не совершил самоубийство, если бы… — Она закашлялась.


Элеонора потянулась за кувшином на столе рядом со стулом Авелины и налила в чашку разбавленного эля. «Пожалуйста, выпейте это. Это оживит тебя».


С лицом совсем багровым, Авелина глотнула напиток и поставила чашку.


Затем настоятельница взяла даму за руку и погладила ее, словно это была рука скорбящего ребенка. «Сестра Энн рядом», — напомнила она ей.


Покачав головой, женщина продолжила. — Если бы его арестовали как подозреваемого в убийстве барона, Кенард планировал заявить, что совершил это из мести за смерть моего мужа. Он поклялся, что повесится и не раскроет секрет Саймона. Однако, если его подвергнут пыткам, он испугается, поскольку к нему вернулась его речь, что он может признаться в убийстве барона, чтобы защитить мальчика».


— Он взял твое зелье с собой в часовню. Он был сделан из ландыша, не так ли?


«Врач считал, что это может помочь замедлить учащенное сердцебиение, и показал Кенарду, как сделать это безопасно». Она начала рыдать. «Я увидел, что флакон, стоявший у моей кровати, пропал. Да, я боялся, что он взял его. Более того, я ничего не сделал, чтобы найти его и остановить. Тогда Авелина запрокинула голову и закричала. «Разве я не сделал все, что мог, для своего сына? Могла ли мать сделать больше? Я отпустила хорошего человека в ад, потому что тоже боялась, что он может раскрыть подлость моего мальчика под принуждением. Я позволил Кенарду совершить самоубийство!


Элеонора обняла женщину и прижала к себе. — Он действительно решил умереть в поле зрения алтаря, — прошептала она. «Поступая так, Бог точно знал, что он не полностью отдал свою душу сатане». Хотя она не была уверена, смягчит ли это грех самоубийства, она чувствовала, что в данный момент первостепенное значение имеет утешение.


На мгновение Авелина схватила настоятельницу и жалобно завопила: «Да простит меня Бог!» Снова и снова она повторяла просьбу.


Когда Элеонора наклонилась, чтобы прошептать что-то успокаивающее на ухо леди, тело Авелины напряглось. Ее глаза расширились, как будто она только что увидела, как Дьявол влетел в окно.


Элеонора выпрямилась и посмотрела ей в лицо.


— Приведите сестру Энн, — выдохнула Авелина, ее лицо побелело от ужаса.


Элеонора подбежала к двери, зовя младшего лазарета поторопиться.


Быстро войдя, сестра Анна бросилась на колени рядом с пораженной женщиной. Сначала она ощупала шею, а потом прижалась ухом к груди Авелины.


«У нее остановилось сердце», — сказала монахиня, глядя на настоятельницу.


— Горе сломало его, — прошептала Элеонора, потом закрыла глаза и заплакала.


Глава тридцать пятая


Пыль кружилась, когда люди несли багаж, чтобы погрузить его на тележки. Лошади, которым не терпелось уйти, рыли копытами землю и дергали хвостами, отгоняя назойливых мух. Сухой воздух был густой от жары, но ничто не было таким сухим, как глаза Саймона.


Элеонора изучала молодого человека в поисках малейших признаков горя. Его губы только что дрогнули, или ей это показалось? — Я буду молиться за душу твоей матери, — сказала она наконец, решив проявить милосердие. В конце концов, парню, должно быть, не терпелось покинуть это место, где умерла его мать, и, уехав, он наверняка позволил бы себе выразить сожаление.


Он улыбнулся. Подразумеваемые эмоции не выходили за пределы его губ.


— Мы похороним ее здесь, как вы просили.


«Лицом к часовне, чтобы она была готова взглянуть на страшное лицо Бога, когда труба возвестит о Судном дне». Тон Саймона ясно дал понять, что, по его мнению, настоятельница была неспособна понять его просьбу в первый раз, когда он сделал это, что потребовало строгого повторения, чтобы усилить понимание.


Элеонора кивнула, желая, чтобы ее вспыльчивый характер утих. Краем глаза она увидела приближающегося отца Элидук. По крайней мере, он тоже уйдет. За такую доброту она поблагодарила Бога и, пообещав скорое спокойствие, учтиво поприветствовала священника.


Он поклонился. «Дни, проведенные здесь, принесли этому молодому человеку большую печаль, — сказал Элидук серьезным тоном, — хотя Бог часто посылает нам испытания не зря».


Если бы комментарий исходил не от этого конкретного священника, Элеонора могла бы с готовностью согласиться. Вместо этого она опасалась, что его замечание намекает на какое-то зловещее предзнаменование. Временами она задавалась вопросом, поклоняются ли они вдвоем одному и тому же Богу, потому что ее Бог говорил о мире и справедливости, в то время как его, казалось, всегда выл от гнева и мести, как зимний штормовой ветер.


«Теперь Саймон желает принять обеты и служить Богу как своему сюзерену». Священник положил руку на плечо молодого человека и собственнически сжал его.


Элеонора не увидела ни малейшего отражения радости в выражении лица молодого человека. Вместо этого она заметила мерцающий свет в его глазах, как будто в его душе вспыхнуло пламя. Она дрожала. Это не был взгляд человека, проникнутого спокойствием.


«Я буду сражаться с врагами Бога, — сказал Саймон, не мигая, — и обрушу огненную бурю Его гнева на любого, кто попытается помешать Его истинному замыслу».


— И я буду молиться, чтобы Он даровал тебе истинную мудрость, — тихо ответила Элеонора. Взглянув на одетого в темное священника, а затем снова на Саймона, у нее возникло мимолетное впечатление, что она только что встретила двух из четырех всадников Апокалипсиса.


Священник улыбнулся юноше, его тонкие губы сжались от сдержанного ликования. — А теперь иди и посмотри, чтобы все вещи твоей матери были сложены в тележку. Мы скоро уедем. Он смотрел, как молодой человек уходит.


— Да обретет он покой, — пробормотала Элеонора, но потом поняла, что, возможно, неразумно сказала вслух.


Повернувшись к ней, на лице Элидука отразилась боль. — Он нашел цель, миледи.


Она взглянула на небо, ожидая увидеть темные облака, мчащиеся, чтобы скрыть солнечный свет.


Небо было совсем голубым.


«Мы можем поблагодарить за это брата Томаса», — продолжил мужчина. «Во время пребывания Симона в скиту добрый монах смог убедить его обратить свое рвение к борьбе за земного владыку в более праведную страсть».


Настоятельница скромно склонила голову и сумела скрыть свои противоречивые мысли по поводу этой новости.


Элидук вздохнул. — Я знаю, что брат Томас часто хорошо служил вам, миледи. Действительно, он также пришел на помощь своей семье, когда они больше всего в нем нуждались. Почти как послушный сын, я бы даже сказал.


«Я молюсь, чтобы никто не заболел в последнее время». Элеонора тут же пожалела, что выразила свой сарказм.


Глаза Элидук закрылись, как у кошки, которая только что съела несчастную добычу. — Отшельника никогда не следует вызывать из его хижины, миледи, хотя я знаю, что его намерение остаться там всегда было временным выбором.


Наверняка она никогда не говорила ему об этом, потому что надеялась, что он решит, что монах останется в своем скиту до самой смерти. Кто же тогда сообщил правду отцу Элидуку? Был ли это сам брат Томас или, еще раз спросила она себя, у нее был неизвестный шпион среди ее верующих?


— Это больше не имеет значения, ибо Бог всегда милостив, и семья отшельника остается в добром здравии. На самом деле, я настроен оптимистично в отношении того, что Его благословение на них продолжится, и мне не нужно будет снова вызывать брата Томаса из его служения Богу в этом монастыре». С самым щедрым видом он поклонился.


Элеонора знала, что смотрит на священника, но позволила звуку этих слов несколько раз прозвучать в ее голове, прежде чем осмелилась ответить. — Значит, мы больше не увидимся с вами, отец Элидук?


«Хотя мои визиты сюда всегда были омрачены печальными новостями, которые я приносил, я нашел ваше гостеприимство достойным того, что требовал наш дорогой Господь как одно из семи утешительных действий». Задумчивое выражение пробежало по его лицу. «Сосуд, в котором его подавали, мог бы быть достаточно скромным для монастыря, но ваше вино было достойным потомком того, что подавали в Кане».


Только на этот раз Элеонора поняла, что он говорил искренне.


— Сожалею, что, вероятно, не вернусь в Тиндаль, миледи. Он ненадолго закрыл глаза. «Никто из нас никогда не может предсказать, что Бог запланировал для нас. Как видите, я был выбран сопровождать в этом путешествии других, посланных нашей королевой. Он улыбнулся. «Мы вполне можем встретиться снова, и я молюсь об этом, потому что я всегда находил наши встречи очень приятными».


В ответ Элинор пробормотала что-то неразборчивое, что, как она надеялась, свидетельствовало о вежливости. Наверняка она не осмелилась высказать свои истинные мысли. Размышляя об этом, она подозревала, что прямолинейность может на самом деле развлечь, а не обидеть мужчину. Он был достаточно странным существом, так что очевидные предположения могли быть неприменимы.


— До того дня я желаю вам Божьей милости, миледи, — сказал Элидук, — и молюсь, чтобы брат Томас скорее завершил свое покаяние и вернулся сюда. Это, несомненно, принесло бы радость сердцам... Священник долго выдерживал ее взгляд. «…из всех, кто оплакивал его отсутствие». Затем он резко поклонился и быстро удалился.


Закрыв глаза, Элеонора умоляла Бога дать ей милость никогда больше не видеть священника.


***


Ральф посмотрел на своего брата.


Фульк с тоской смотрел на свою оседланную лошадь.


Лошадь щелкнула ушами, успешно сбив летящий раздражитель.


«Мы совершенно ясно об этом? Я больше не пострадаю от твоего брачного заговора от моего имени, — прорычал коронер.


Фульк продолжал смотреть на свою лошадь, затем кивнул.


«Ах, милый брат, не смотри так мрачно. Разве я не показал себя верным родственником, когда убедился, что не может быть никаких сомнений в твоей невиновности в этих недавних несчастных случаях?


Фульк нахмурился.


-- Говорил ли я хоть слово о ваших прошлых, можно сказать, злодеяниях ? Затем он наклонился вперед и прошептал: «И я ничего не скажу твоей добродетельной жене об одной местной девице, хотя я хвалю тебя за то, что ты ищешь мудрости святого отшельника для тех…»


«Мне нужен наследник мужского пола».


«Это в руках Божьих».


— И требует твоего семени.


«Тогда успокойся. Я обещаю помочь Его цели, снова женившись. Будут ли мои усилия от вашего имени рождать младенцев мужского или женского пола, я не могу контролировать».


Оживившись, Фульк указал на деревню. «Эта женщина, владеющая гостиницей, хороша собой и обладает достаточно сильной волей, она могла бы даже родить крепких сыновей. Если вы будете настаивать на выборе местной девицы, вы сделаете хуже, чем эта, и даже получите прибыльную гостиницу со свадьбой.


Ральф покачал головой. — Ты обещал мне, что твои заговоры прекратятся.


— Или, если вы настаиваете, саксонское существо. Он махнул рукой. «Она молода, у нее много лет, чтобы размножаться, и она должна родить достаточно баранов среди овец». Он нахмурился. — Или даже медсестра вашей дочери. У нее достаточно широкие бедра.


— Возможно, вы предпочтете, чтобы я отвел всех троих к дверям церкви.


На мгновение Фульк выглядел так, будто обдумывал эту идею, прежде чем, наконец, спросить: «Есть ли у кого-нибудь земля, чтобы привезти вас?»


Ральф схватил брата за мантию спереди и притянул к себе. «Ты предоставишь всю землю моему старшему сыну. Сибели наследует поместье своей матери. У меня есть участки земли, купленные за продажу моего меча в качестве наемника. В качестве приданого они могут подойти простому, но честному человеку, который пожелает жениться на любой другой моей дочери. Что же касается дополнительных сыновей, то, если Бог будет так щедр, они сами о себе позаботятся, как и я. Теперь у вас есть ответы на любые вопросы. Еще раз требую вашей клятвы, что вы оставите меня в покое, чтобы найти мою собственную жену.


"Отпусти меня! Ты забыл, кто я и кому служу?


— Я душил тебя? Ральф рассмеялся и оттолкнул своего брата. «Поклянись любой смутной надеждой на Небеса».


«У тебя есть мое слово, если ты выполнишь свое и дашь мне наследника».


Ральф хлопнул Фулька по плечу. «Я буду усердно работать над этим. А пока вернись ко двору, умножь богатство, которое ты поклялся моему сыну, передай привет от меня твоей жене, святой за то, что терпела тебя, и предоставь мне вершить правосудие здесь от твоего имени и от имени короля без твоего вмешательства. ».


— Я с радостью обещаю все, брат, — ответил Фульк, выражение его лица внезапно стало серьезным, — кроме последнего. Помните, что у нас новый король. Если он сочтет это в своих интересах, он может приказать мне вмешаться».


Столь же мрачный Ральф кивнул. «Тогда будем надеяться, что он сделает это достойным образом».


«Он помазанник Божий. Поступать иначе, чем подчиняться ему, — это измена».


Младший брат ничего не сказал.


Фульк ждал


Ральф скрестил руки.


Фульк покачал головой и оседлал своего долготерпеливого скакуна.


***


Отец Элидук наслаждался страхом, который он увидел в глазах настоятельницы Элеоноры. Хотя у него не было доказательств того, что она страстно желала брата Томаса, он достаточно хорошо знал слабости мужчин и женщин, чтобы догадаться об этом. И по ее реакции на его тщательно сформулированное замечание он был уверен, что его предположение было верным и что она знала, что он разгадал ее секрет.


Всегда было хорошо оставлять тех, кого ты уважал, с осознанием того, что ты способен победить во всех битвах против них. Хотя на этот раз он перехитрил ее, он знал, что настоятельница Элеонора обладала разумом и волей из гораздо более тонкой стали, чем у большинства мужчин. Для большинства она уже была грозным противником; для него у нее был потенциал стать одним из них. Он имел в виду то, что сказал, когда выразил надежду, что они встретятся снова. Ведь борьба только с недостойными притупляет остроту собственного ума.


Глядя, как слуги заканчивают упаковывать последние вещи, он становился довольным. Вскоре им предстояло вернуться ко двору, и он очень хотел вернуться к другой работе от имени своего лорда. На этот раз он принес с собой подарок, который, как он знал, наверняка понравится.


Саймон был гораздо лучшей перспективой, чем побочный удар графа, которого он вызволил из тюрьмы. Хотя брат Фома хорошо служил на своем пути, у этого юноши была острая страсть, тогда как у монаха было слишком нежное сердце.


Мужчины с такими женственными наклонностями были опасны, когда для достижения священных целей требовалась слепая решимость. С таким королем, как Эдуард, гораздо более сильным человеком, чем его отец, Церковь вскоре может начать более ожесточенную борьбу за господство. Такая священная война требовала бы немигающего послушания от тех, кто служил Церкви. Из Саймона вышел бы отличный фанатик.


Таким образом, Элидук был рад освободить монаха Томаса от дальнейших обременительных обязанностей, и при этом он узнал о полезной слабости настоятельницы Тиндаля. Все это, а также знание того, что земли от барона Отеса благополучно перейдут в руки его лорда, сделали священника очень счастливым человеком.


Он подошел к Саймону.


Юноша смотрел на небо пылким взглядом, который, несомненно, порадовал бы даже отцов-пустынников.


«Садись на коня, сын мой. Мы уезжаем через некоторое время».


«Я всегда буду помнить, что нашел здесь Божью цель для себя», — ответил он.


— А так как ты также никогда не забудешь свой обет, данный Ему, что будешь служить, как велено, — прошептал Элидук на ухо Саймону, — то секрет твоих неудачных контактов с мятежными группировками никогда не должен раскрываться никому из смертных.


Саймон, казалось, не слышал его слов. Молодой человек выглядел как крестоносец, идущий в бой, чьи мысли были сосредоточены исключительно на уничтожении врага.


Глава тридцать шестая


Элеонора стояла у окна своих покоев и смотрела, как оседают облака пыли, поднятые удаляющимися всадниками. Никогда еще она не была так рада видеть, как мужчины уходят, как она. Они принесли насилие в ее монастырь, а также несли чуму раздора, мирские заразы, которые было трудно вылечить, как только инфекция была установлена.


Его душа направлялась в ад, труп Кенарда был брошен в неглубокую яму в неосвященной земле рядом с могилой брата Симеона. Никто никогда не узнает, как ему удалось выманить Отеса с территории монастыря или почему он решил убить его под отшельником. Сомневаясь, что слуга знал о брате Фоме, настоятельница подозревала, что этот человек просто выбрал это место, потому что оно было удаленным и кровь не пролилась на божьей земле. Несмотря на то, что Кенард совершил самоубийство в стенах Тиндаля, поступок, который некоторые назвали бы кощунством, Элеонора действительно задавалась вопросом, сделал ли он это, чтобы быть ближе к Богу и, таким образом, дать Ему понять, что его душа жаждет добра, несмотря на его жестокие действия. .


"Моя леди?"


Желая отбросить тяжелые мысли, настоятельница немедленно повернулась и увидела Гиту, стоящую у двери.


— Как вы и просили, приор Эндрю закончил свое одиночное покаяние и ожидает вашего приказа. На столе эль, сыр и хлеб. Мне остаться за дверью на случай, если я вам понадоблюсь?


Элеонора кивнула и вошла в свою гостиную.


Вошел приор Эндрю с ввалившимися щеками. Когда он встретился с ней взглядом, он неловко упал на колени.


Гита поспешила к выходу и закрыла за собой дверь, оставив приоткрытой лишь на дюйм.


Редко настоятельнице требовалось полное уединение в разговорах с монахиней или монахом. На этот раз она сделала. Отверстие в двери соответствовало букве закона приличия. Хотя она доверяла благоразумию и молчанию своей служанки, содержание этого разговора было таким, которым Элеонора не хотела обременять кого-либо еще. Ее решение в отношении ее настоятеля, а также все ошибки, которые он совершил, должны оставаться только между ними двумя.


— Вставай, приор Эндрю, — сказала она и жестом пригласила его сесть рядом с едой и напитками.


— Я недостоин этой доброты, — прошептал он, глядя на награду на столе.


— Эмиссары королевы уехали, — ответила она. «Возможно, вы этого не выучили. Барон Отс был убит слугой леди Авелины, человеком, имевшим давнюю обиду на барона. Позже он совершил самоубийство. К сожалению, сама дама, хотя и невиновная, умерла в результате потрясения, которое произвело на нее это известие. Ее сын Саймон решил принять обеты. Больше подробностей, чем это, заключила она, ему знать не нужно.


«И несмотря ни на что, я не смог оказать вам поддержку и услуги, которых требуют Орден и мои обеты. Я глупый и злой человек».


— Поскольку вас заперли в комнате без окон в качестве епитимьи, которую вы согласились отслужить, не могло быть никаких сомнений в том, что вы невиновны во второй смерти, а по этой причине, скорее всего, и в первой. И все же, если бы леди Авелина не захотела сообщить мне причину убийства барона, вы могли бы остаться под подозрением.


— Вы поступили мудро, предвидев, как действует зло, и благополучно закрыли меня, миледи. Действительно, я использовал это время, чтобы помолиться о своих тяжких грехах, но больше всего я виновен в том, что собственными действиями усугубил проблемы монастыря. Я не заслуживаю пощады и не прошу о ней».


— Ваша единственная ошибка заключалась в том, что вы не рассказали мне всей истории вашего брата и спора с бароном. Причины вашей неудачи не были основаны на зле, и я полагаю, что вы хотели защитить меня от мирских ужасов, как благородные мужчины имеют обыкновение поступать с женщинами. Она подошла к столу и собственноручно подала ему эль. «Тем не менее, я боюсь, что сатана часто мешает усилиям хороших людей». Повернувшись к окну, она уставилась на яркий солнечный свет, омывающий территорию монастыря. «И вот мы, хрупкие женщины, научились держать как бы кольчуги под рукой, чтобы вооружаться в таких случаях».


Склонив голову, он выразил сожаление по поводу того, что это было необходимо, а затем спросил: «Когда я отказываюсь от своего положения приора, миледи, чем я могу лучше служить вам?»


— Вы думали о том, как это можно сделать? Она держалась спиной к нему, и ее голос был ровным.


Он долго не отвечал.


Она сдержала свой совет и ничего не сказала.


— Я был хорошим носильщиком, миледи.


Заметив хрип в его голосе, Элеонора подумала, не плачет ли он, но не обернулась, предпочитая позволить ему мужскую гордость. — Что ты был, — ответила она.


«Или, если брат Томас не вернется из своего уединения, я могу прислуживать больным в больнице».


«Да».


«Если вы сочтете, что я слишком недостоин такой работы, я с радостью потрачу свои дни на приготовление покойников к погребению, уборку конюшен или любую другую…»


«Я хвалю вас за смирение, которое вы проявили в этом вопросе, и не буду больше держать вас в напряжении. Я решил, как вам лучше всего служить Богу в этом монастыре».


Она услышала, как скамья заскребла по полу, и поняла, что он снова упал на колени. Хотя она боялась за его больную ногу, она ждала, сопротивляясь женской заботе.


Когда она решила взглянуть на него, то заметила, что он даже не пытался скрыть реку слез, текущую из его покрасневших глаз в тростник на полу. — Встань и повернись ко мне лицом, — приказала она, ее голос сорвался, несмотря на ее решимость.


Он с трудом поднялся на ноги, но опустил глаза.


— Вы должны сохранить должность приора в Тиндале, — сказала она. «Нет, не протестуйте, потому что мое решение окончательно».


«Известно, что я сражался за де Монфора!»


«И многие другие давно знают об этой связи. Разве ты не признался мне в этом, когда я впервые приехал сюда?


Он кивнул и с тоской посмотрел на эль.


«Пей, потому что я услышала хрипоту в твоем голосе», — сказала она, прекрасно понимая, что его потребность в эле не имеет ничего общего с сухостью в горле. У нее сжалось сердце, когда она увидела, как дрожат его руки.


— Я недостоин этого помилования.


— Позвольте мне быть откровенным, приор. Тиндаль — второстепенный религиозный дом, и мы изо всех сил пытаемся заплатить за наши простые нужды. Поскольку мы небогаты, мы не имеем никакого влияния в мире. Сомневаюсь, что королю Эдуарду будет интересно, что наш приор служил графу Лестеру в далеком прошлом, а вас помиловал его дядя. Теперь ты служишь Богу, как и наш новый король, и, конечно же, он достаточно мудр, чтобы видеть, что у него есть гораздо большие угрозы, с которыми нужно бороться, чем у человека, который давно отрекся от мира».


«Я не могу забыть, что барон Отес угрожал вам из-за моего прошлого».


«Барон пытался подкупить меня. Или же он только хотел предложить Тиндалю земли, чтобы их ценность возросла в глазах другого, и последний вдохновил увеличить свою плату за них. В любом случае, он недооценил мою жадность. Там, где барон Отес видел прибыль, я видел тридцать сребреников». Впервые она произнесла более мягкий тон. «Также цена Иуды не купит в этом монастыре такого талантливого администратора, как вы, того, кто служит во имя Бога и без мирского вознаграждения».


Тут Эндрю улыбнулся, хотя и слабо.


Она налила себе чашку эля и ощутила дрожжевой запах свежеиспеченного хлеба на столе. К сожалению, у нее не было аппетита. «Независимо от того, правое дело или нет, война — жестокая вещь, и многие становятся злыми в пылу войны, даже когда они выкрикивают имя Бога. В нашем монастыре не имеет значения, что мои родственники сражались за короля Генриха, в то время как вы и ваш брат поддерживали человека, которого теперь называют либо святым, либо предателем. Каждый из нас умолял другого о помиловании и получил его, как того требуют наши убеждения».


«Когда я рассказал свою историю несколько лет назад, вы были милосердны и добры. Я не знаю ни одного оскорбления, которое ваша семья когда-либо совершала по отношению к кому-либо из моих родственников, но я бы не стал испытывать недовольства, если бы это имело место. Для меня большая честь служить вам, миледи, потому что вы действительно представляете Царицу Небесную в этом монастыре с материнской мудростью и состраданием».


«Тогда иди, приор, — сказала она с улыбкой, — и позаботься о наших овцах, как ты всегда умело это делал».


Он поклонился. «С удовольствием. И четвероногие, благословленные шерстью, и менее покрытые из Божьих созданий, которые стоят только на двух ногах».


Элеонора рассмеялась и отпустила его.


Несмотря на свою хромую ногу, он исчез в одно мгновение.


***


Элеонора уставилась на дверь и еще мгновение цеплялась за одиночество, хотя Гита ждала снаружи.


Она была рада, что Эндрю удалось уберечь от подозрений и что он остался, чтобы помогать управлять делами монастыря, обладая столь необходимыми ему навыками. Именно благодаря его управлению долги прошлого были выплачены, и Тиндаль, по сути, обещал большее процветание, чем она предполагала. Однако после всего, что она только что увидела за последние несколько дней, она задалась вопросом, не слишком ли высока цена, заплаченная за это маленькое процветание.


Хотя она хотела, чтобы у Тиндала был достаточный доход для выполнения всех Божьих заповедей относительно заботы о больных, бедных и беспомощных, она знала, что мужчины становятся эгоистичными, если этого слишком много. «Нам лучше оставаться худыми, — думала она, — и всегда благодарными за все, что мы получаем от Его щедрот».


Элеонора вернулась к окну и еще раз взглянула на землю, которой она правила от имени Бога. В ее глазах это было прекрасно, даже когда снег и лед превращали землю в ледяную белизну. Закрыв глаза, она вдохнула аромат земли и поняла, каким драгоценным стал для нее Тиндаль. «Если Бог милостив, — сказала она, — Он даст мне мудрость распознавать, когда у нас есть достаточно, и не давать мне хотеть большего».


Внезапно она почувствовала, как что-то сильно прижалось к ее ноге, и, посмотрев вниз, увидела своего большого рыжего кота Артура. Она подняла его и уткнулась лицом в его толстую шкуру.


Он мурлыкал.


— Я слишком давно не видела вас здесь, мой принц, — пробормотала она. — Отец Элидук напугал вас?


Поднявшись повыше на ее плече, он зарылся головой в ее морщинку.


— Я могу надеяться, что никто из нас больше никогда не увидит этого человека. Слова заставили ее вздрогнуть, потому что она мало верила в их истинность. — Если он снова появится, ты должен показать мне все свои тайники, чтобы я мог присоединиться к тебе, пока он не уйдет.


Он начал тереть ткань вокруг ее шеи.


«Действительно, он слишком умен для меня. Хотя он не был замешан в убийстве, у него была здесь цель, он преуспел в достижении того, чего хотел, и к тому времени, когда ушел, был очень доволен. Я также не верю, что буду избавлен от будущей встречи. Я могу только молиться, чтобы Бог дал мне понимание и спокойствие, чтобы перехитрить его, если наши намерения противоречат друг другу». Она покачала головой и пожалела, как часто раньше, что ее тетя, сестра Беатрис, была ближе, чем монастырь Эймсбери, и могла помочь ей справиться с этими вопросами с большим пониманием.


Дверь комнаты скрипела на кожаных петлях.


Элеонора обернулась.


Гита заглянула в отверстие. — Миледи, простите, что побеспокоил вас. Монах срочно просит аудиенции.


Недоумевая, кто это мог быть и какие новые неприятности ей предстоят, настоятельница опустила кошку обратно на пол и дала свое согласие.


Молодая служанка широко открыла дверь и отошла в сторону.


Вошел высокий, свежевыбритый и постриженный монах. Он встал на колени у ног настоятельницы.


Ее рука полетела к бьющемуся сердцу, когда она смотрела на него и удивлялась солнцу, танцующему в его рыже-золотых волосах.


— Миледи, прошу разрешения вернуться к своим прежним обязанностям в монастыре Тиндаль, — пробормотал он глубоким голосом, мягким от тоски.


— Это заявление удовлетворено, брат Томас, — ответила она, не заботясь о том, что ее тон может передать ласку, которую она не осмеливалась оказать ему. — Все здесь очень скучали по тебе.


По правде говоря, даже кот казался довольным. Подойдя к монаху, Артур неуверенно понюхал бывшего отшельника и стал лизать руки Томаса.