# Проблема наблюдателя

Александерас Ув

Рассказ третий

Извилистые тела двух металлических змей, наколотых на бесконечный ряд железобетонных или деревянных перекладин, опоясывают долины, вонзаются в леса, изгибаются над реками, дерзко взметаются в горы. Окутываются сетью гудящих высоковольтных проводов, ощетиниваются частоколом бесчисленных серых бетонных столбов, разъездами, полосатыми шлагбаумами, фонарями разного света. Пути сообщения? Путями они были сто пятьдесят лет назад, когда узкие линии соединили столицу с провинцией, подстегивая и убыстряя неторопливую губернскую жизнь.

Или сто, когда тяжелые железные тела, обволакиваясь паром, пережигали в своих топках часы в километры, и когда ажурные конструкции из стянутого заклепками металла разрывали неплотную ткань городов.

А потом случилось то, что случается со всеми вещами, живущими много дольше века. И перерастающими свое предназначение. В бесчисленных разъездах, перегонах, отстойниках, сортировочных, депо возникает вдруг иной смысл. В их соединении заводится нечто особенное и странное, не имеющее названия в нашем дневном мире видимых предметов.

Оно подпитывается треском статического электричества, магнитофонными голосами в репродукторах вокзалов, искрами в тормозных колодках, стуком молотков обходчиков, нашими эмоциями, ожиданием и тревогой, надеждой и радостью, рваными поездными снами и грезами, но больше всего - незримой паутиной древних дорог, лежащих под горами щебенки и песка. Тех дорог, что среди бескрайних полей и лесов века назад вели к капищам и древним храмам, мимо погостов, по полям забытых битв, мимо разрушенных столиц истлевших царств, через омуты и туманы с бледными неверными ликами - то ли богов, то ли демонов...


Женщина докатила дорожную сумку, модель китайская большая дорожная, до проводницы, оттеснила в сторону вышедших освежиться двух мужчин из второго купе, - как айсберг вытесняет со своего пути мелкие глыбы, и начала суетливо рыться в сумке.

Явно челночница на вершине карьеры, подумалось Антону. Владелица двух ларьков и одного бутика напротив. Чем-то она похожа на Ваенгу. Такое же безвкусное постное лицо. Зычный базарный голос. И по закону пакости у нее билет в наше купе. До самой Москвы.

Антон дошел по перрону до своего окна, вернулся и застал челночницу на прежнем месте. Женщина пыталась вогнать длинную ручку в тело сумки. Китайская ручка сопротивлялась изо всех сил, но против русской женщины, имевшей дело с конями, избами и русскими мужиками, не устояла. С железным щелчком ручка села на место.

Челоночница выпрямилась, оглядела оттесненные ранее мелкие глыбы и встретилась взглядом с Антоном.

'Помочь?' - неожиданно для себя спросил тот. Он не собирался этого говорить, ибо такие женщины и помощь не совместимы. Мир галантности проскочен ими в погоне за житейскими благами. И любая попытка воспринимается как посягательство, домогательство и прочие мошенничества.

Женщина, не отрывая острого взгляда от Антона, после заминки кивнула.

Он втянул увестистую сумищу в вагон и вернулся на холодный перрон, под серое осеннее небо, с бесформенным туманом вместо неба и каплями начинающегося дождя.

Было тоскливо и тяжело, а холодный ветер, грозя близкими морозами, унимал близкую печаль, глушил ее чувствами озябшего тела. Там, в теплом купе, все вернется вновь - и понимание беспощадной несправедливости, и томительные тягучие часы с отрывками прошлого, повторяющимися вновь и вновь, так пусть же душе станет чуть легче хотя бы на пару минут...


Когда Антон вернулся, челночница, перебирая внутренности своей сумки, восседала на его месте. Как и было предсказано.

Черная дутая куртка, загнав одежду Антона в угол, гордо заполняла собой промежуток между стеной и верхней полкой.

Второе нижнее место занимал обстоятельный и говорливый Славик, в данный момент перегородивший своим животом коридор напротив расписания движения, поэтому выходило, что попутчице придется лезть наверх. А потом вниз. Задевая грузным телом все подряд.

Антон снова встретился глазами с женщиной.

- Ой, извините, - заторопилась та, - одну минутку.

- До конца едете? - спросил Антон.

- До Москвы, - кивнула тетка, спешно затягивая молнию.

- Давайте тогда поменяемся, вам будет внизу удобнее.


Когда вернулся Славик, Антон уже лежал наверху, уткнувшись подбородком в подушку и следя, как за двойным полуовальным окном сливаются в одну полосу кусты, столбы и лужи.

- Хорошо идем, - удовлетворенно огласил Славик. - График нагнали.

Он грузно впечатался в постель, заерзал, выбирая положение, отодвинул от края стола электронную книжку в кожаной черной обложке, поскреб начинающуюся лысину, а затем, давая выход кипучей энергии, вопросил:

- Может чайку забабахнуть?


Чаёк появился через десяток минут вместе с длинной проводницей, теперь в спортивной куртке поверх форменной рубашки. Вслед за чаем проводница положила на стол успевшую обветшать за пару часов 'Тайны ХХ века'.

- Спасибо за газету и приятного аппетита.

Она помедлила, а затем сказала, обращаясь к Вячеславу.

- Вообще-то, у нас ничего такого не бывает, как он пишет. Никакой мистики. Вот только рация иногда барахлит, это можно к мистике отнести? Сама включается и что-то балабонит, хотя в радиорубке все выключено. Причем ночью, зараза, когда только уснешь. Или вот входная дверь иногда открывается. Но это у нее замок сломан.

Вячеслав живо отхлебнул горячего чая, закивал согласно и заинтересованно.

- Что, неужели совсем ничего не бывает? Не поверю ни в жисть.

- Только железная дорога интересует? - спросила проводница. - Могу из жизни рассказать.

И добавила:

- Если интересно.

Вячелаву, судя по его виду, интересно было все, лишь бы скрасить поездное томительное время.

Антон вполуха слушал про золовку, про кота, шипящего на пустоту возле дивана, про деда, явившегося кому-то дальнеродственному глубокой ночью на девятый день.

Вранье, вранье это все, наплывала яркая жгучая мысль. Никто из них не приходит. Это мы ловим случайные шорохи, песни осенней листвы, отблески луны на обычном, звоны и скрипы нашего мира и лепим, лепим из них потустороннее. Призываем в свидетели яркие сны, путаем явь и околосонные грезы. Пишем трактаты о непознанном, раззадоривая свою фантазию.

Ну что Жеке стоит подать знак, хотя бы единожды, мимолетно, пусть во сне? Но вместо того - холодное молчание толстого мутного стекла. Что за ним - не разобрать, но сюда не доходит ни единый звук, ни единое дрожание.

Вот и все доказательства.

Антон тяжело вздохнул. На чем они схватились последний раз? Кажется, на камнях Ики. Да, точно. На черных и белых камнях и каменищах, найденных в середине прошлого века в Перу, с изображением непростых взаимоотношений людей и динозавров, людей и беременных женщин, людей и звезд. Древняя цивилизация, взахлеб убеждала она, испанские хронисты шестнадцатого века, наука скрывает неудобные факты! Ну и что, что никаких испанских хронистов не нашлось, а единственный летописец в том самом манускрипте ничего и близкого не писал. Ну и что, что цивилизация, достигшая высот развития, не будет пользоваться большими кухонными ножами, как универсальным средством познания мира. И вырезать примитивные рисунки на гальке не будет. Хотя бы потому, что текст гораздо информативнее пиктограмм.

Ты меня не убедишь, заявила Жека. Все правильно, потому что ничего рационального в ее доводах не имелось. Только вера. При том, что за плечами громоздился математический факультет универа, чистейшей дистилированной воды математика и суровая логика, выстраивавшая цифры и символы в стройные ряды множеств и пространств.

Может, ей просто не хватало перчинки в жизни? Нелюбимая бухгалтерия, которой пришлось заниматься для жизни. И жизни этой намного больше, чем души. При таких-то волшебно ясных глазах, губах, рожденных больше для ночного звездного неба, чем для унылых бухгалтерских лобзаний телефонной трубки...


- Да, - сказал Вячелав. - Это у вас сдвинулась точка сборки. Очень похоже, что вы вышли в астрал. Наука, разумеется, этого не признает, потому что консервативна по природе. В восемнадцатом веке, например, Французская Академия Наук заявила про метеориты, что камни с неба падать не могут. Потому что такого не может быть. Ученые никогда не принимали неудобную для себя информацию. Мафия...

Антон заворочался, двинул подушку, потом не выдержал и встрял в разговор.

- Не нужно слушать всякие глупости. Это обычное переходное состояние между сном и бодрствованием. Его еще называют осознанным сновидением. Ничего необычного, только очень ярко, очень волнующе и очень запоминающе.

- Удивительно, - пожал плечами пухлый Вячеслав, - как люди могут рассуждать о том, о чем не имеют ни малейшего понятия?!

Он фыркнул, брезгливо сжал губы и посмотрел на проводницу, мол, чего с болтуна возьмешь.

- Уж об этом знаю, - бросил Антон и замолчал.

И Жека об этом знала. И муж ее первый знал. Нет-нет, никаких бредней про хакеров сновидений, отважно исследующих другие миры и борящиеся за... за... всеобщее счастье? Мир во всем мире? Прогресс? В самом деле, за что они боролись, безвестные болтуны и провокаторы, писавшие в Интернете про сны и досыпания.

Все было просто и прозаично. Лаборатория, вовсе не белая, а серая, замызганная, с неровными колерами стен и требующая побелки. Постоянно мерцающая и цикающая лампа дневного света, вторая от окна. Куча приборов, липучки, которые нужно было прикреплять к голове. И минуты, когда все ждут, когда ты заснешь, и ты сам ждешь, а сон не идет. Прячется где-то, а вместо него лезут всякие глупые мысли: ну зачем Жека вышла замуж именно за этого в белом халате, язвительного и бестактного, вместо того, чтобы выйти замуж за него, Антона.

На волне энтузиазма они пробовали даже увидеться во сне. И возможно, виделись. В странном помещении у белого маяка на краю обрыва, под которым до самого горизонта волновалось серо-зеленое море. Но потом азарт схлынул, увязнув в бесчисленных журналах, фазах сна, ритмах и биениях линий мозговой активности.

Муж Жеки благополучно подошел к диссертации. И защитился бы...

- Ладно, - сказала проводница. - Пора и честь знать. Встала и ушла.

Она поднялась, прибрала привычным ловким движением пустую чашу с чаем, звякнула ложкой и пошла из купе прочь.

Вячеслав, нахмурив брови, демонстративно медитировал на окно. Челночница исследовала те самые тайны двадцатого века, расстелив газету на столе. Раздел объявлений потомственных гадалок и магов в десятом поколении.

За окном клубился вечер, прятал тени, заигрывал со слабым светом включенных кое-где фонарей и томительной вечерней железнодорожной грустью.

Кажется, Антон задремал, потому что в коридоре вдруг образовался свет, стало тихо и пусто. Вячеслав, закрывшись до подбородка простыней, обнаруживал склонность к храпу, но еще не храпел, а только тихонько посвистывал.

Антон выбрался в туалет, затем постоял немного у холодного окна в коридоре и с твердым намерениям спать вернулся в купе.

Челоночница по-прежнему ела глазами газетный текст. Но едва Антон собрался взметнуться наверх, сказала негромко, не поворачивая головы:

- Давно она погибла?

Антон едва не осел.

- То есть? - спросил он, чувствуя замирание в мыслях.

Челночница неторопливо отложила газету, кивком указала сесть рядом - Антон после заминки сел, - и глядя в глаза, тихо сказала:

- У тебя во взгляде все написано. Тоскуешь сильно.

Антон молчал.

- Скажи, почему помог с сумкой, а потом место уступил. Просто вежливость или что-то еще?

- Ничего у меня не написано!

- Я вижу, - просто сказала тетка. - У меня дар. От деда.

И прибавила почти шепотом:

- Большой души была сволочь. Ну так что?

Антон всматривался в ее лицо, глаза, пытаясь сообразить, что ответить и что за человек сидит перед ним. А потом, когда ничего не сообразилось и не понялось, сказал:

- Если честно, не знаю. Возможно, сострадание. Обычное человеческое сострадание и желание помочь.

- Сострадание? Сделать другому лучше, чем себе. Может быть, может быть. А с Ней что, автомобильная катастрофа?

И это она знала. Автомобильная. Сиденье рядом с водителем. И грузовик, раcплющивший в блин правую сторону - водитель остался цел. Роковое совпадение. Или судьба...

Возможно, если бы тогда четыре года назад он плюнул на дела, на намечавшуюся командировку в Испанию - на целых счастливых полгода, и приехал к Жеке, ничего ужасного не случилось бы неделю назад.

- Что ты говорил про осознанные сновидения? Имел опыт?

- Да, - кивнул Антон.

- Но судя по твоей реплике к бойцам астрального фронта не относишься. Выходы из тела не осваиваешь, точки сборки не сдвигаешь, и Кастанеду не боготворишь.

- Глупости это все, - отмахнулся Антон. - Игры сознания. Всё поверятся окружающим миром. А в нем бесы толпами не шастают, духи, слоны и пряники не материализуются, а все необычное происходит с одной девочкой.

- С кем-кем? - удивилась женщина.

Антон усмехнулся.

- С одной девочкой. Что, у вас в детстве не было этих историй? Про черную комнату, кошку, тетеньку - во всех была 'одна девочка'. Без имени, места, школы или хотя бы города. Просто 'одна девочка'. Бедное дитя, которому доставались все шишки.

Так вот, во всех нынешних историях, которыми забиты книги о чудесах, главный персонаж - та самая безликая, безответная и несуществующая 'одна девочка'. Жека, как ни странно, особенно любила ее поминать...

Антон осекся, подумав, что зря начал про Жеку.

Хотя при всей своей тяге к подобным историям 'одну девочку' она приняла сразу и без возражений. И когда кто-то вставлял эту фразу, они все смеялись - как заговорщики, объединенные одной тайной. Паролем, соединившим вдруг незримой горячей связью незнакомых людей. Чем-то таким тайным и вековечным, не менее сильным, чем родственные связи. Что удивительно, непонятно и до неприличия приятно.

Женщина удрученно вздохнула и покачала головой.

- У меня детство было не такое, как у всех. Так что с осознанными сновидениями?

- Долгая история. Было несколько человек, которые интересовались ими. Имелась кое-какая аппаратура для анализа мозговой деятельности. И еще - невероятный азарт. Да, нам казалось, что мы все зафиксируем, наберем базу, найдем закономерности и опрокинем всех мистиков и духовных искателей. Объясним религии, до чего она наивна, и подвинем науку: 'Эй, наука, подвинься и смотри, как нужно делать!'

- Подвинули? - спросила женщина, щуря глаза. Непонятно, пряча улыбку или сдерживая ехидство.

- Даже пробовали встретиться в сновидении. Возникла рабочая гипотеза, что в таком состоянии мозг может каким-нибудь образом обмениваться информацией, скажем, открываются дополнительные каналы связи. Поскольку в фазе быстрого сна мозг не теряет способности воспринимать информацию...

Зачем я ей это рассказываю, подумалось Антону. Странный разговор. Сидит какая-то тетка и ты вдруг начинаешь изливать ей душу. Рассказывать о тета-ритмах, фазах сна. А она сидит, понимающе хлопает глазами и изредка вставляет фразы: 'Да. Верно. Мир такой сложный'. А потом начнет говорить тебе о процентах, о том, что маржа упала и нужно поднимать товарооборот, и во что лучше упаковывать большие тюки...

Бред, полный бред.

- Для чего вы все это спрашиваете? - произнес Антон и посмотрел прямо и твердо ей в глаза.

Женщина выдержала взгляд, не отвела. Провела рукой по колену, разглаживая что-то неcуществующее, посмотрела на сопевшего Славика.

- Хочу узнать, что ты за человек.

- Для чего?

- Вот я и говорю, дед у меня был редкой души сволочью. Ведь знал же, что несмышленыш, а мне тогда всего двенадцать лет и было. И потому сообразить не могла, какую пакость он мне учиняет, и не просто, а на всю жизнь. Сохрани, внучечка, копеечку, говорит. И протягивает. А откуда мне знать было, что он на том конце деревне кончается уж. И монетка эта, пять копеечек двадцать первого года - не память вовсе. Силу он мне свою передавал. Деревенские к тому времени настороже были, потому что знали, колдун свое чародейство должен другому передать, иначе не умрет. А с городской что возьмешь? Пионерка, атеистка. Дура-дурой.

Знаем мы эти истории, подумал Антон. Ясновидящая в двунадесятом поколении, у которой открылся дар, когда соседка двинула ей по лбу дверью. Чтобы не подслушивала.

- Не веришь? Правильно делаешь.

- Не то, чтобы не верю. У вас просто повышенная чувствительность. Что-то, какие-то оттенки эмоций, чувств, мыслей вы схватываете мгновенно. Иначе, откуда бы узнали о... - Антон помедлил, - о Жене?

Его собеседница кивнула.

- Схватываю, улавливаю и читаю мысли. А еще понимаю, что будет много почему: почему не оказался с ней в тот день, почему не настоял раньше жениться, почему мир именно таков. Есть себя будешь.

- Буду, - согласился Антон. - Но только по последнему пункту. Остальное вполне понятно и в психотерапии не нуждается. Жека сама выбрала мужа и свою жизнь.

- Она замужем была?

Антон вспомнил руку, которую при встрече подавал ее муж. Вялая дохлая рыба вместо руки. Вялая дохлая интеллигентная рыба. Дополнение к узким очкам и неожиданно умному и располагающему к себе взгляду. Ведь наверняка, миляга парень. Работающий к тому же за пределами 'этой страны'. Как не выйти замуж?

- Да.

- И ты ее любил. А она вышла замуж за другого. Как у вас все сложно.

- Ну да, - согласился Антон. - Это вам не чародейство во втором поколении. Не монетки передавать.

Женщина хмыкнула и полуобернувшись, полезла в сумку.

С полминуты она рылась там наощупь, приподняв голову и прислушиваясь к себе, затем вновь обернулась к Антону.

- Хочешь ее увидеть? - спросила она.

- Не имею ни малейшего желания, - чистосердечно заявил он.

- Да я не про пятак. Я про твою девушку.

На секунду Антон растерялся.

- Погрузите меня в транс? - затем спросил он.

- Собственно, у меня тут корыстный интерес. А ты как нельзя подходишь: скептик, не верующий, астральные миры не исследуешь, но при этом готов высунуть нос за пределы... пределы... скажем, своего знания.

- И всего лишь за символическую плату. Не так ли?

Женщина повела плечами и взглянула на часы.

- Видишь ли, в чем дело. Почему-то все полагают, что существует отдельно наш большой мир и мир элементарных частиц со своими странностями... ты как, с физикой дружишь?

- Дружу, - усмехнулся Антон. - И про странности квантового мира могу рассказать поболе вашего. Про то, что частицы находятся в совершенно особом состоянии, которое называется запутанным, и обладают сразу многими свойствами, а когда частицу начинают ловить, измерять, все они схлопываются в одно. Многообразие превращается в единственное значение. Суперпозиция и редукция волновой функции.

- Прекрасно, - не удивилась женщина. - Но самое странное, что все это распространяется и на наш мир больших вещей. И умных людей.

Антон хмыкнул. Умных людей - это она решила его поддеть. Ладно.

- Не распространяется. Мир вокруг не запутан. Возникновение предметов из ничего не происходит, как могло бы быть в противном случае, желания не исполняются, а те, что исполняются, чаще всего и не желания вовсе, а следствие целеустремленности и активности...

- Еще и как запутан. Не перебивай, - осадила его странная женщина, еще секунды три назад бывшая ничем не примечательной личностью с неопределенным челночным прошлым.- Это проблема наблюдения. И множества людей. Ансамбля частиц, чье почти бесконечное число обеспечивает стабильный предсказуемый классический мир. Но едва энергии, траектории, другие свойства складываются особым образом, как система тут же превращается в запутанную, то есть, приобретает совсем невиданные свойства, становится неопределимой и многогранной. Со множеством нереализованных, открытых вероятностей и вариантов. То есть типичной квантовой системой. А вариантов может быть ой как сколько много. Не то, что у какого-нибудь фотона.

- Энергии, я так полагаю, торсионные? Или астральные? - усмехнулся Антон.

Разговор, определенно, его забавлял.

- Обычная электрическая энергия, которой полно в высоковольтных проводах над железной дорогой. Траектории - это железные дороги, металлические проводники, раскинутые по всей стране. Еще - настроение пассажиров. Твое неверие. Мое ожидание.

Женщина посмотрела на часы.

- Осталось полчаса, - сказала она. - Ты не поверил. Что по-прежнему хорошо.

- До чего осталось полчаса?

- По расписанию здесь нет никакой станции. Ни полустанка, ни разъезда. Но поезд остановится ровно на тридцать четыре секунды. Затем двинется дальше. Двери в пятом, седьмом, то есть, в нашем, и одиннадцатом вагоне будут открыты. Хотя сейчас заперты. Из вагона ты не заметишь ничего необычного. Тот же лес. Но на самом деле здесь станция. Ты обнаружишь ее, когда поезд уедет.

- Бред, - завороженно произнес Антон.

- На станции купишь билет на первый проходящий поезд. Я дам тебе свой пятак. Они будут возражать, но ты настаивай. И самое главное - проси сдачи.

- С пятака?

- Сдача - как размен. Пятак потеряет силу, и я, наконец, избавлюсь от дара. Затем уж твой черед. Сообразишь, у кого нужно просить за свою Жеку, ты умный.

- Бред, - повторил Антон. - Почему вы сами этого не сделаете?

- Не могу. Не получится. Слишком много знаю, а знания иногда вредят. Но ты можешь считать, что боюсь.

- Проблема наблюдателя, - задумчиво проговорил Антон. - Знание внутреннего состояния сложной системы может влиять на результат. Логика есть. А что, этот свой пятак сбрасывать не пробовали?

- Какова вероятность того, что выброшенная в мусор монета вернется назад со сдачей? Именно, что минимальная. Возвращается на второй или третий день. Закинутая в море в Турции вернулась через три недели в средиземноморской дораде. Где только я монету не оставляла - в церкви, лесу, сыром бетоне. Она всегда возвращается. И причем, никакой мистики, все в рамках теории вероятностей. Только вот вероятности ничтожные. Что дорога треснет, что найдут грибники, что выловят из реки ребятишки.

- Любопытно, - сказал Антон. - Мне хочется считать вас очередной ясновидящей. Но...

Женщина молчала.

- Но я пойду проветрюсь - - сказал Антон, взглянул зачем-то на часы и пошел в туалет.

У расписания он задержался.

Все верно, до четырех утра никакой станции. И никаких остановок. Разве что случайные, на разъезде, в ожидании встречного. Но откуда ей это знать? Что именно через полчаса. Именно в этом месте.

Затем Антон проверил выходные двери в тамбуре. Нажал и потянул пыльные и неприятные на ощупь влажные ручки.

Закрыто, как и ожидалось.

На полминуты пришлось замереть, пропуская проходящую парочку. Ему даже показалось, что девушка очень знакома. Где-то ее недавно видел. Парочка проскользнула, шушукаясь и хихикая. Парень очень по-свойски придерживал девушку за талию. По-свойски и беззаботно, не забивая себе голову закрытыми дверями с запотевшим стеклом, за которым бежали черные ночные тени.

Антон проверил ближайшую к себе дверь еще раз и пошел в туалет.

В туалете он долго и задумчиво мыл руки теплой водой, глядя в слабом освещении на свое отражение.

Китова, вспомнилось имя. Известная всей стране Лена Китова. Ведь именно она прошла минуту назад. Спутник был незнаком. Какой-нибудь ухажер, завсегдатай ночных клубов и звездных тусовок. Интересно, что Китова делает в обычном поезде, что ее влечет или удерживает в полутемном и грязноватом, как все поезда, составе.

Антон вышел в коридор, налетел на дверь проводницы от излишне резкого качка вагона, чертыхнулся и пошел в свое купе.

Женщина сидела за столом и смотрела в черное окно, за которым уже давно все слилось в бесплотную однородную темень.

Антон молча сел рядом.

- Курицу хочешь? - равнодушно спросила женщина.

- Ну, предположим, поезд через десять минут остановится, - сказал Антон. - Кто откроет двери?

- Это неважно. Кому надо, те и откроют.

Антон посмотрел на свои руки. Способ проверить, спишь ты или нет. Во сне сделать это очень трудно или невозможно. Осознание ускользает, тонет в образах и картинах.

- Не спишь, не спишь, - уверила женщина.

- Этого не может быть, - тихо проговорил Антон. - Мир предсказуем и стабилен, устойчив и тверд. Законы сохранения энергии и импульса действуют, причинно-следственные связи причиняют действия. Следствия понятны и неотвратимы. Не может быть никакого вероятностного мира, неопределенного и без будущего. А если бы и был, что я могу там увидеть?

Антон прислушался - показалось, что дернулись сцепки, принимая на себя импульс торможения.

- Зависит от наблюдателя. Мы преломляем окружающий мир через собственное сознание, через свое понимание, как через калейдоскоп. Как определить на картинке перед нами, где настоящее, а где - мозаика наших мыслей-стекляшек?

Антон привстал - поезд и впрямь тормозил. За окном по-прежнему чернела ночь.

- Так что, увиденное будет зависеть от того, чем твои мысли заняты в настоящем. От твоего опыта и твоего ожидания. От прошлого и желаний.

Поезд останавливался.

Антон посмотрел на свою куртку, висящую в углу купе.

- Сумку не забудь. И вот это.

Парень подхватил сунутый ему в ладонь увесистый горячий металлический кругляшек и сунул его в карман куртки.

- Я туда и назад, - предупредил он. - Учтите. Выходить не буду.

Женщина согласно кивнула.


Антон вышел в тамбур когда поезд почти остановился.

Помедлив секунду, он сжал дверную ручку правой двери, опустил вниз и медленно потянул на себя. Дверь поддалась, отворяясь и впуская холодный ночной воздух.

По коридору никто не ходил. Двери проводницы оставались закрытыми. Следовательно, отворить выходную не мог никто. Разве что из соседнего вагона. Если предположить, конечно, что кто-то нарочно приходил оттуда побаловаться с замком.

Поезд дернулся и встал окончательно. Антон высунул голову наружу. Темень. Кромешная темень без звезд. Свет из окон поезда освещал только куски щебенки и откос. Кроме этих желтых прямоугольничков влево и вправо - ни единого сполоха, ни единого светлячка.

Тридцать четыре секунды, подумал Антон. Успеет!

Он спрыгнул в ночь, на щебень.

Еще раз внимательно посмотрел по сторонам. Заглянул под поезд, чтобы увидеть что-либо на той стороне. И не увидел в темноте.

Где-то близко лязгнул, поднимаясь, люк над ступеньками. Как если бы еще кто-то, доверчивый и безрассудный оставлял теплоту и уют купе ради ночной сырости и безлюдного леса. Или, наоборот, взбирался, чтобы вкусить радостей РЖД, горячего чая, мягких полок и беззаботного сна под убаюкивающую вагонную тряску.

Антон посмотрел на циферблат часов. 'Полет-Авиатор' подсвеченными стрелками показал время. Еще двенадцать секунд.

Открытая дверь купе звала к себе. За спиной был лес, лес, куда ни глянь, неизвестно, на сколько километров вокруг. Без признаков дорог и огоньков цивилизации.

Антон напрягся. Поезд перед ним плавно сдвинулся с места.

Это глупо, подумал Антон. Это невозможно глупо.

Поезд плавно набирал ход, уходя влево. Чернела открытая дверь купе. Впрочем, метров через тридцать ее, кажется, кто-то захлопнул.

Антон присел, чтобы под вагоном увидеть ту сторону. Но там по-прежнему находился только черный лес.

Вагоны все быстрее и быстрее мчались перед ним. Показался последний, приблизился, насмешливо светя яркими окнами, проскользнул мимо и обдал Антона ветром безрассудства и безнадежного отчаяния.

А затем Антон увидел станцию.

Двухэтажное желтое здание с голым фасадом над входом и цифрами '1957'. Приземистый то ли туалет, то ли склад слева. Длинное строение справа, съеденное наполовину темнотой. Пустой перрон с двумя деревянными скамейками у входа. Яркие круги трех фонарей в овальных массивных плафонах.

Свет от них ложился на рельсы и освещал узкую полосу асфальта, на которой стоял Антон.

Все очень ясно и понятно, подумалось Антону. Свет состоит из фотонов. Которые ведут себя то как волна, то как частица. Два разных состояния. Просто сейчас я провел эксперимент и увидел не волну, а частицу. Много частиц. И все они соединились в старое здание вокзала, давно не видевшего ремонта.

Умопостроение не годилось никуда, и только отвлекало.

Очевидно было, что здание стояло здесь с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

Более ничего очевидного не находилось.

И ладно, сказал себе Антон, это ведь не повод кричать во весь голос, немедля требовать Академию Наук в полном составе, бегать взад и вперед и пробовать все предметы на палец и зуб. Кто его знает, как все эти строения и эти желтые круги света отнесутся к подобному визитеру - вдруг растают, растворятся так же внезапно, как и появились. И вообще, ничего странного не происходит. Прошел поезд, оставил пассажира, которому требуется пересадка, а еще пассажир этот имеет законное право здесь находиться и интересоваться.

Антон перешел рельсы и направился ко входу.

Тяжелая деревянная дверь со скрипом отворилась, пуская в залитый светом пустой зал ожидания.

Тут выстроились возле правой стены такие же деревянные изогнутые скамьи, что и у входа, висели расписание поездов и бодрые железнодорожные плакаты, а на левой стене имелось два полукруглых отверстия, забранные решеткой и прикрытые изнутри фанерками. Над каждым разместилось опять же полукругом слово 'Касса'.

Еще играла музыка. Полуторжественная. Негромкая. Какая-то тоскливая и мутная музыка - как при отправке 'Титаника', если бы оркестр знал все про айсберг.

Свет - яркий, жесткий, неприятный, свет почти операционной резал глаза.

Ну и где тут искать размен, разочарованно подумал Антон. Ожидаемый буфет или хоть какой-нибудь завалящийся киоск отсутствовали напрочь.

Приобретя вдруг какую-то неожиданную осторожность, он подошел к кассам и негромко постучал в ближайшую фанерку. Через полминуты - еще.

За фанеркой возник шорох, движение, затем она отодвинулась и перед Антоном предстала кассирша. В темно синей форменной блузе с белым воротничком, строгим лицом, неопределенным комом волос надо лбом и глазами почти навыкате, которыми она смотрела поверх Антона. Немигающе и жутко.

У Антона вспотели ладони. Он поперхнулся, потом, собравшись, попросил разменять деньги.

Кассирша, не меняя взгляда и положения головы, отрезала резко и громко:

- Размена нет.

После чего захлопнула окошко. Музыка сделалась громче.

Вот так так, ошалело подумал Антон. Он огляделся, ища какую-нибудь опору для встревоженных мыслей, но обстановка не располагала к успокоению.

Стоп, спокойно, строго сказал себе Антон. Он глубоко вздохнул и пошел по пустому холодному и неуютному залу, осматривая его.

Музыка, теребя нервы, становилась то тише, то громче.

Антону подумалось, что играют в соседнем зале. Там стоит большой стол, уставленный сияющей белоснежной посудой и прозрачным бокалами, увядают в вазах печальные цветы перед портретом с черной повязкой в углу. Там мужчины в черных строгих костюмах торжественно вещают про то, как важно продолжить, сберечь и пронести дальше, а дамы, вздыхая, подносят к глазам тонкие платочки.

У расписания, большой сероватой картонки под стеклом, висящей высоко над полом, Антон остановился.

Буквы складывались непонятно и незнакомо. Остановочные пункты и платформы разбавлялись Пасеками, Лавочными и Выгонами. Верх шел уж вовсе непонятным: 'Красные ворота', 'Сэрата Веки', 'Синаи'.

Антон сделал шаг в сторону, чтобы рассмотреть плакаты.

Обычные железнодорожные, с изображениями строгих дежурных по вокзалу и целеустремленных машинистов, наполовину высунувшихся из окон паровозов, что мчались на полном ходу. С мелким текстом понизу. 'Параграф девяносто два инструкции по движению поездов. Обмен жезлов производится, как правило, со стороны помещения дежурного по станции, при этом жезлы должны подаваться при посредстве жезлоподателей или механических жезлообменивателей'.

Все просто и понятно.

Впрочем, понятности как раз и не хватало. К тому же лезла непрошенная, непонятная фраза, возможно, из истории Древнего Мира, читанной в таком же древнем детстве. 'Что касается того, чем будет заниматься этот чиновник, то он будет восседать на кресле со спинкой, с жезлом в правой руке...'

И представлялись древние египетские боги с фараонами, держащие в руках эти самые жезлы и механические жезлообмениватели.

Музыка, на мгновение замерев, взыграла вновь.

Возможно, в тишине он бы соображал быстрее. Но музыка, пронзительная, тягостная вызывала мелкую холодную дрожь на грани чувствования. Вкладывала предчувствие -нехорошее тоскливое предчувствие плохого.

Может, именно оно задержало его у двери, ведущей в другое крыло вокзала. А может задержал страх увидеть немигающие нечеловеческие глаза, смотрящие мимо. Вообще, увидеть нечто, чему нет объяснения и описания на человеческом языке. И что обитает за символами, иносказаниями и... механическими жезлообменивателями.

Пересиливая тревогу, Антон нерешительно потянул на себя ручку.

Вместо зала с траурным столом и большой солидной компанией он увидел длинный узкий коридор, выкрашенный до уровня груди зеленой тягостной масляной краской.

Две двери по обеим сторонам коридора, еще одна, такая же темно-деревянная в конце, оконце справа под потолком, длинное, поделенное на квадраты - и все.

Из оконца лился прежний яркий желтый свет, смешивался со светом редких электрических ламп самого коридора.

Он проверил, все двери кроме последней - той, что в торце, были заперты. А последняя выводила в другой коридор, расположенный перпендикулярно первому. В новом было точно так же - зеленая краска до груди, под потолком - поделенное на квадраты оконце во весь коридор. И две двери на противоположных концах.

Музыка сделалась громче, словно играли совсем близко. А еще послышались дробные и частые стуки - точно били по старой клавиатуре, или того более - по печатной машинке докомпьютерной эры.

Антон осторожно продвинулся до середины коридора и остановился, прислушиваясь. Машинка стучала совсем близко. И не просто так, а вслед за голосом, бархатистым и интеллигентным.

'Для этого острым эфиопским ножом срезают подошвы целиком. Считается важным срезать кожу одним движением, не оставляя на ноге лоскутов кожи...'

'Лоскутов кожи',- повторил деловой женский голос.

'Повторяя при этом слова 'Как не придет вред от этого, так и не ступят ноги Имярека'.

'По-моему, здесь пропущено слово', - произнес женский голос, после чего стук прервался.

'Почему? Ничего не пропущено'.

'Предложение не звучит', - настаивал женский голос. - 'Как ни придет вред. Так не ступят ноги. Никакого смысла. Это ничего не скажет читающему'.

'Здесь обратная логика, - пояснил голос. - Нужно понимать от конца предложения. Ведь идея не в точном следовании указаниям. Мало ли что напишут. Соврут еще при этом, или добавят. Или слово пропустят. Зевнут и пропустят... Так вот, замысел заключается в создании настроя. Позиционировании своего отношения. Выстраивании правильного определения, кто ты, и кто они. Поэтому, все просто: теперь больше не натопчет, мерзавец. По только что помытому своими ножищами не потаскается. Получай, что заслужил'.

Голоса стихли, утонув в новой очереди стуков. Антон не дождался продолжения разговора и осторожно пошел дальше.

Вот как понимать услышанное, подумал он, как определить - было ли это бессмысленной игрой своего подсознания, балующегося с прошлым, или тонкое и двусмысленное предупреждение. Не топать грязными ножищами по намытому. Соблюдать чистоту...

Антону показалось, что он уже был когда-то в подобном месте, туманном, тоскливом и одиноком. Только тогда, в давнем сне, под небом с фиолетовым оттенком присутствовала зеленая лужайка, подстриженная накоротко и смоченная туманом, длинная серая высокая стена - чтобы любопытным нельзя было вот так взять и перемахнуть через нее, и дорога, льнувшая к стене.

В одном месте стена разрывалась площадью с фонтаном и открывался срез вот таких коридоров, только тогда более солидных, с отделкой, колоннами, мрамором и декором, коридоров, при виде которых возникало уверенное ощущение, что тут, в переплетении, перехлестывании без начала и конца помещаются книги. Неважно, судьбы или предписаний, главное, что помещаются, и в них заключено все, что относится к тебе и всем девяносто или больше миллиардам душ, неважно, прошлых, настоящих или будущих.

Он дошел до конца второго коридора и открыл ее. Дальше снова был коридор, точь-в-точь, как первый. И двери в нем располагались точно так же, как в первом.

Показалось поначалу, что он вышел именно в коридор номер один, и от этой мысли тревожно замерло, сжалось под ложечкой. Потому что со всей очевидной неумолимостью получался лабиринт, бесконечное пересечение узких, метров в тридцать переходов, переплетающихся, перехлестывающихся, как лента Мёбиуса, без начала и конца.

Антон поспешно вернулся обратно и вздохнул с облегчением, когда дверь вывела его в зал ожидания.

Разумеется, где-то в глубине зеленой краски, яркого света, узких окон и деревянных дверей, покрашенных то ли краской, то ли некачественным лаком, могло находиться нечто иное - выход, или даже та самая, из сна площадь с фонтаном, но проверять этого не хотелось ни в какую. Не хотелось, и все.

Антон, оглянувшись на пустой зал еще раз, вышел на перрон.

На перроне сидел на корточках мальчик лет двенадцати и что-то перебирал на асфальте перед собой.

Антон попытался что-то сказать, но в пересохшем горле не нашлось слов, и он просто остановился в метре от мальчишки.

- Привет, - без интонаций сказал мальчик, не поднимая головы.

Куртка на нем была потерта в нескольких местах, а часть воротника и плечо занимало большое темное пятно.

- Привет, - выдавил из себя Антон.

Он увидел, с чем возился мальчик - с длинной автоматной гильзой и камешками.

- Ты что тут делаешь? - спросил Антон, делая шаг ближе.

- Играю, - просто ответил мальчишка.

Антон огляделся на пустой перрон.

- А как здесь оказался?

Мальчик поднял голову и протянул Антону раскрытую ладошку, на которой лежала длинная щербатая пуля со смятым кончиком и тусклая желтая гильза.

На правой щеке была большая, почти зажившая ссадина.

- Совсем не больно, - равнодушно сказал мальчик. - Только очень холодно. А вы знаете, что это?

И он не без гордости показал Антону неровный камешек со сквозным отверстием - 'куриный бог', полноценная удача и счастье для всякого мальчугана.

Антон не нашелся, что сказать, поскольку не мог разобраться с нахлынувшими чувствами, только переживал новое для себя состояние, новый мир, в котором на перроне пустого вокзала играют убитые дети; монеты, клятвы, обещания имеют смысл, и который чутко и нервно реагирует на каждое слово, мысль или желание.

Да, он почему-то был уверен, что мальчик убит - той самой пулей, случайным куском металла, может день, а может неделю назад. Точнее, вынесен из освещенной части мира в его тень, поскольку в пространстве энергий и информации не пропадает ничего, только перемещается из одной формы в иную.

Хотя могло быть, что никакого мальчишки и не существовало. Вот так. А существовало соединение случайно виденных картинок, отрывков новостей, новостных заголовков: сонная смесь, готовая к употреблению и обретшая реальность при помощи тех самых пресловутых энергий.

Стоило ли ему что-либо говорить в данный совершенно необъяснимый момент? Проявлять или не проявлять участие, выказывать свое отношение? Требовать или просить? Как вообще поступать там, где все имеет вес и значение?

- Ты случайно не знаешь, где можно поменять пять копеек? - в результате спросил Антон.

- Какие пять копеек? - удивился мальчик.

Он с любопытством принял старый пятак, покрутил его в грязных пальчиках, посмотрел на тусклый свет.

- Ух, дорогая, - с восхищением сказал он, явно видя то, что не видел и не понимал Антон, - а что, вам нужно разменять?

Антон кивнул.

Мальчишка оживился, вскочил на ноги, шмыгнул, и, сопя, полез в карманы. Потом взвесил на свое богатство: пулю и куриный бог.

- Все, что есть, - вздохнул он.

- Жаль.

- А может вы ее за так дадите? - попросил мальчик. Попросил, как обычно просят дети - невинно и без корысти, потому что мир детства бескорыстен и щедр. А если не щедр, значит, там уже основательно поработали взрослые со своими конечно же самыми важными принципами.

- Зачем она тебе? - удивился Антон.

- О-о! - загорелся мальчик. - С нею много чего можно сделать. К примеру, билет купить. Куда захочешь. Даже назад, я знаю.

- Назад?

- Ну да, туда. Отсюда ведь нельзя без билета, - и мальчик задумчиво завертел в пальцах тусклый, длинный кусок металла. - Мамка, небось, извелась вся. Хотя у нее Анька еще есть. Но все равно жалко, Анька маленькая еще. Маленькая и прикольная. Не сдюжают они. Потому что не въезжают ни во что.

Антону представилась белейшая реанимационная, в самом центре которой на специальной платформе лежало хрупкое тельце, окутанное проводами и трубочками, а вокруг на черных экранах длились, пульсировали зеленые линии и цифры. А за дверями, в коридоре мается неизвестностью молодая женщина с кругами под глазами от бессонницы и горя. Смотрит с несмелой надеждой на проходящих врачей и сестёр и изредка склоняется к беззаботно спящей Аньке.

Он отогнал картинку, подумав про фантомы подсознания. Про игру воображения, когда тасуется и перемешивается когда-то виденное или прочитанное. А потом это все накладывается на странный ночной мир и получается невесть что. Почти сон. Пугающий совершенно реальный сон.

Антон погладил мальчишку по коротким взъерошенным волосам.

Как-то вдруг оказалось, что вот этот хрупкий одинокий, оторванный от всего, что знал, понимал и любил, мальчик стал весить на его внутренних весах едва ли не больше, чем далекая тетка без имени, которая получила в детстве психологическую травму и теперь никак не может от неё избавиться.

Антон хмыкнул.

- Ты, похоже, все тут знаешь? - спросил он.

Мальчик отрицательно покачал головой.

- А мне вот девушку надо найти, - проговорил Антон.

- Это вам там нужно спросить, - сказал мальчик и кивнул на здание вокзала.

Затем он с затаенным вожделением посмотрел на пятак, который Антон держал в руках.

- А знаешь, что, - решился Антон. - На, держи свое счастье!

Мальчик вначале не поверил, потом осветился радостью.

Он схватил монету, прижал к себе, собрался было рвануть, но потом глянул на Антона и протянул ему сжатый кулачок.

- Возьмите, может вам пригодится.

Пуля и "куриный бог" переместились из руки в руку.

Антон усмехнулся.

- Вы обязательно у них спросите, - наказал мальчишка. - Идемте, я покажу, куда! Только не просите, за себя не просят, а просто вежливо спросите.

- Не просят? - переспросил Антон.

- Да, - уверенно подтвердил мальчик, - Спросите, они скажут.

Они подошли к дверям вокзала, Антон первым прошел внутрь и замер.

Прежней комнатки не существовало. Вместо нее помещался большой зал с квадратными колоннами. В левой его части находились уже виденным им кассы, с теми самыми полукруглыми фанерными печными задвижками, расписанием и плакатами, а вот в правой теперь помещались неудобные деревянные скамьи с прямыми спинками. И за ними - большие двустворчатые стеклянные двери, над которыми висел деревянный транспарант с выцветшей надписью "Буфет-ресторан".

Антон оглянулся, но мальчишка сгинул, за дверями не проглядывалось никого.

Постояв секунду у порога, Антон направился к стеклянным дверям.

В ресторане-буфете на столах размещались опрокинутые стулья, а дальний край занимал прилавок с витриной, в которой сохли в вазах яблоки и груши и лежали сомнительного вида конфеты.

И стояла за прилавком между доисторическими механическими весами и древними-предревними счетами маленькая девочка-задавака лет девяти, в прямоугольных продолговатых стильных очках.

- Буфет закрыт, есть нечего, - сказала девочка и важно посмотрела на Антона поверх очков.

- Совсем-совсем нечего? - спросил Антон.

- Нечего, значит нечего. Последнюю конфету я съела.

Антон подошел к девочке.

Она была одета в сарафанчик и рубашку, непослушные волосы едва-едва уложились в две непослушные косички. Возможно, ее привели сюда, потому что не с кем оставить дома. Привели, показали, дали в руки бумагу и карандаш и отправили восвояси. И девочка, тут же выбросив и бумагу, и карандаш нашла занятие себе по душе.

- Выучили стишок, который вам задавали? - строго спросила она и поправила перекладину очков одним пальчиком.

- Нет, - честно признался Антон.

- Будете наказаны.

- Я не специально. В следующий раз обязательно выучу.

- Смотри, в следующий раз выучи, - покладисто согласилась девочка. - Рассказывай, что у тебя есть интересненького.

- Да нечего рассказывать, - вздохнул Антон.

- Так-таки и нету? - не поверила она. - Я проверю.

Антон усмехнулся, вспомнил мальчишку и вытащил на свет прежние его богатства.

- А говоришь, что нет. Ну-ка, покажи.

Она посмотрел на свет куриного бога, кивнула понимающе - хорош, затем взяла и положила на весы пулю.

Это были весы с двумя чашами. В верхней расширенной части помещался циферблат, который доставала длинная черная стрелка.

И вот эта черная стрелка переместилась от нуля до самого края весов.

Антон чуть не присвистнул от удивления.

Девочка проверила стрелку, посмотрела испытующе поверх очков на Антона и спросила:

- Хорошая вещь, тяжелая. Что за все это хотите, гражданин?

Антон на секунду опешил. Игра вдруг превратилась в нечто иное, строгое, веское, а, главное, серьезное. И готовые сорваться с языка 'корзина печенья и бочка варенья' замерли и скрылись без следа в бешеном хороводе мыслей.

Почему-то вспомнились древнеегипетская богиня правды с весами. И как клали на одну чашу весов перо, легчайшее перышко истины.

Вот откуда египтяне придумали про весы? Вот так взяли и решили, что без весов никак нельзя? Или где-нибудь в тени мастаб и первых пирамид, высекая на твердом камне фигурки и знаки, или же воскуряя сводящие с ума благовония, вдруг находили, что мир гораздо шире, чем кажется? И в этом другом расширенном мире маленькие девочки взвешивают и вопрошают? Пробирая своими вопросами до основания?

Он вспомнил слова мальчищки, что отсюда без билета не уехать, и ужаснулся возможности застрять тут надолго.

- Я хотел бы получить билет, - осторожно проговорил он.

- Билеты продаются в кассе, - резонно заметила девочка.

- Тогда... тогда... даже не знаю. А что можно попросить?

- Да что угодно, - снисходительно пояснила девочка. - Таблетку, листочек, живую воду, ключик, влюблялку...

- Таблетку? - переспросил Антон.

- От всего, - пояснила девочка.

- А-а, - сообразил Антон. - Понимаю, от всех болезней. Живая вода, это вроде вечная молодость. Ключик - все открывать. А листочек для чего?

- Чтобы никто не видел, чего непонятного!

- В самом деле, чего это я...

Какие шикарные открывались перспективы. Но Антон, вздохнув, попросил что-нибудь, на что можно купить билет.

- Денежку? - строго спросила девочка. - Денежку ему подавай. Ишь какой.

Она достала откуда-то квадратик бумажки, карандаш и старательно намалевала на нем каляку-маляку.

- Вот. Копеечка, чтобы купить билет.

- Спасибо, - с искренней благодарностью сказал Антон и взял бумажку. - Я пойду?

- Иди-иди. Только в следующий раз стишок не забудь выучить.


Антон вернулся в зал ожидания и прямиком направился к кассам. Осторожно постучал в фанерную перегородку, дождался кассирши и молча, стараясь не видеть немигающий жуткий взгляд, просунул к ней листочек бумаги.

- Разменяли, значит, - тонко и пронзительно отозвалась кассирша. - Совсем другое дело. Куда выписывать?

- До Москвы, наверное...

- Полный? Детский?

- Полный, - ответил Антон, удивляясь.

- С пересадкой?

- Прямой.

Кассирша прибрала невероятно длинной и костлявой рукой листочек бумаги с детским рисунком и захлопнулась вместе с дверцей. Музыка сделалась громче.

Через минуту фанерка отодвинулась вновь, и кассирша громко возвестила:

- Один мягкий с плацкартой для лежания.

После чего вытолкнула Антону билет. Прямоугольный отрезок бумаги с цифрами и диагональными линиями в левой части, зеленой полосой справа, рисунком паровоза над буквами 'МПС' и надписью вверху 'Полный билет для проезда в мягком вагоне пассажирского поезда с плацкартой для лежания', написанной строчными и прописными буквами.

В слове 'плацкарта' плохо пропечатались первые две буквы, получалось странно и двусмысленно: 'ацкартой'.

Но самое странное и даже неприятное заключалось в месте назначения. Никакой желаемой Москвы не имелось ни в каком качестве. Ни на лицевой, ни на обратной стороне. Зато имелись трехзначные и четырехзначные цифры, какие-то '9 сут.' и похоже, цены. И был невнятный и провокационный оттиск синим с выпадающими, полусъеденными буквами, никак не собиравшимися в Москву. В 'Боян' или даже 'Буян' буквы собирались. В 'морье' - при особой фантазии. Но никак не в Москву.

Антон не успел среагировать на билет - оконце отрылось вновь и на деревянную, стертую множеством рук доску легли еще два предмета, после чего дверца закрылась, и похоже, окончательно.

Антон осторожно взял в руку ключ, старый гладкий ключ с длинным стрежнем, сплюснутой в овал ручкой и двухсторонней короной на противоположном конце. Ключ от какого-нибудь амбарного замка полувековой давности.

Антон бережно вложил поочередно ключ и билет во внутренний карман куртки и закрыл его на тонкую и вечно заедающую молнию. Для надежности.

Про поезд, конечно, ему не сказали, а от странного расписания толку было мало. Впрочем, он получил билет, и это было главное.

Теперь ему нужно время, чтобы поразмыслить. Отдал ли он пять копеек, как его просили? Отдал, но как-то не так, не тем, кому предполагалось. Значит ли это, что он выполнил просьбу?

У кого просить за Жеку, и, главное, как? И что просить - вернуть время вспять? Увидеть еще раз? И что он скажет ей, прости и прощай? Или, не могу жить без тебя... все это так странно. Так непонятно и неожиданно...

Антон вышел на перрон, глотнуть свежего воздуха. Возможно там, без этой натужной музыки он сообразит, с чего именно начать.

Он неторопливо прошелся по холодному пустынному перрону вперед, до самого его края, до обрыва, за которым начиналась чернота и, он был уверен, прежний мир. Неторопливо вернулся ко входу в вокзал и, поравнявшись с дверями, увидел три ярких круга от фонарей приближающегося поезда.

Он подумал о древнем локомотиве, или даже паровозе, под стать жезлоподавателям, с древними вагончиками, но на станцию влетел обычный современный состав, влекомый стандартным тепловозом с обычными купейно-плацкартными вагонами, которые обдали его теплом, запахом креазота и особым плотным вагонным духом.

Затормозив, поезд долго останавливался, а потом тихо замер, будто совсем пустой. Даже свет в нем не стал ярче, как бывает во время остановок обычных пасажирских составов. И ни одна дверь не открылась, чтобы выпустить в морозный воздух заспанных проводниц и сонных пассажиров.

Только в той, что, как нарочно, оказалась прямо напротив Антона, щелкнул замок. Затем из нее выглянул кудрявый и веселый молодой человек в джинсовой курточке. Выглянул на перрон, повел головой налево-направо и только затем снизошел до Антона.

- Билет есть?

Антон машинально полез в карман и показал полученный не без труда документ.

- Тогда залазь.

Антон оглянулся на вокзал, посмотрел на поезд, на улыбчивого паренька, который явно был здесь не просто так, и решился. Напрягшись, он не без труда влез на высокий порог, который незнакомец не стал опускать вниз.

- Нельзя открывать, - тихонько пояснил тот в ответ на удивленное лицо Антона, - нельзя. Пошли.

Последние слова он произнес громким шепотом.

Они прошли мимо наглухо закрытого купе проводницы. Это был плацкартный вагон, который тут же окутал Антона тяжелым спертым воздухом, жаром множества тел и работающего отопления.

Незнакомец привел его в первое купе, абсолютно пустое, если не считать мужичка, лежавшего большим комом на нижнем боковом месте. Затем сам виртуозно взмыл на вторую полку и зарылся в кипу одеял.

- Привел кого, а Вагонный? - тяжелым и одновременно бархатным голосом проговорил мужичок.

- Да вот его, - весело отозвался парень сверху. - Билет у него имеется. Все, как полагается.

И добавил, обращаясь к Антону: 'Устраивайся тут на нижней'.

- Стало быть, пополнение компании, - рассудительно заметил мужичок. - Ну чо, бум знакомиться?

Антон назвал себя, садясь на нижнюю полку, напротив паренька.

- Я - Безымянный, - дружелюбно объявил мужичок. - А он Вагонный.

- Вагонный?

- Он самый, - ответил паренек.

Похоже, еще ничего не закончилось, подумал Антон. Он по-прежнему Там, с той стороны...

- Еду вот на новое место, - сказал Безымянный, - хозяева переезжают. Славные хозяева, устав знают. Тапок перед порогом поставили, меня позвали. Все чин-чином.

Антон пытался рассмотреть черты лица Безымянного, но видел только улыбчивые глаза, широкий нос и короткую, но окладистую бороденку.

- Ну, так что ты там говорил? - затем обратился Безымянный к Вагонному. - Включил, и дальше что?

- Включил, - весело подтвердил Вагонный. - Она бегает, пробует выключить, но не может. Привела начальника поезда. Тот тыкается в одно, другое, и тоже не может. Так до Сочи и ехали с включенным кондиционером.

- Стало быть, проучить ее решил, - резюмировал Безымянный. - И правильно. Я вот тоже за порядком слежу. Разбалуются детки, я им шикну, или игрушку какую кину, они и замрут тут же. А иногда скандал остановлю: начну греметь кастрюлями на кухне, так Настя сразу мужу цикает, мол, тише ты, слышишь, на кухне что?

- А я проводнице рацию включаю, - веселился Вагонный. - И бубню, и бубню. Она только уснет, а я тут как тут...

Они упорно игнорировали его, подумал Антон. Или, вернее, не пытались расспрашивать. Вежливо, приятно и неожиданно.

Ему захотелось в туалет, и он встал с места.

- Собрался куда? - спросил Безымянный.

- В туалет, куда же, - прыснул сверху Вагонный. - Лучше в дальний иди, в этом я сюрприз для проводницы устроил. Залито водой все. Чтоб неповадно днем дрыхнуть.

Безымянный тихонько закашлял-засмеялся.

А Антон двинулся темным ночным проходом. Вагон был полон, отовсюду он слышал сонное сопение, свешивались безвольные руки с боковых полок и полотна простыней.

Не спали только в предпоследнем отсеке. Там заходилась в кашле девочка, а над ней пробуждалась и засыпала мать. Девочка, лет восьми, проводила его длинным любопытным взглядом, а мать, кажется, не заметила вовсе.

Через пару минут он вернулся в первое купе, где веселился Вагонный, а Безымянный рассказывал очередную стотысячную историю из своей жизни.

Мне нужно как-то вклиниться в их разговор, подумалось Антону. Разорвать бесконечный круг побасенок о домовых и вагонных. Рассказать о себе. Возможно, прямо спросить, что делать дальше. Но повода не находилось. Разве что девочка вдалеке заходилась в кашле все сильнее и сильнее.

- Как девочка сильно кашляет, - вставил в очередной паузе Антон.

Безымянный и Вагонный враз прекратили разговор и посмотрели на него.

- Скоро уже придет, - произнес Безымянный изменившимся серьезным голосом.

- А ты что, за нее просить будешь? - спросил Вагонный без своего всегдашнего веселья.

- То есть, просить... - начал Антон, но в ту же секунду понял. Просить! Вот оно!

- Или за себя? - прищурился Безымянный.

- За себя - не просят, - отозвался Антон, вспоминая слова мальчика.

- Тогда за кого?

И Антон, поначалу сбиваясь и путаясь в последовательностях, поведал им о Жеке.

Они не перебивали его, а после того, как он окончил, молчали еще какое-то время.

- Однажды одна парочка ехала... - заговорил первым Вагонный, но Безымянный перебил.

- А если не выйдет ничего?

Антон пожал плечами.

- Не выйдет, так не выйдет.

- Тут однажды одна парочка ехала, - вновь подал голос Вагонный, но Безымянный опять перебил его, спросив Антона.

- Будешь требовать?

- Требовать? - усмехнулся Антон. - А что, кто-то требует?

- Бывают и такие, - ответил Безымянный.

- Вот та самая парочка, - вставил Вагонный, - о которой мне так и не дали рассказать.

- Цыц, - сказал добродушно Безымянный. - Еще расскажешь.

Из тамбура раздался стук, словно кто-то шел из другого вагона, а дверь была закрыта. Нетерпеливый стук опаздывающего занятого человека.

- Там стучит кто-то, - заметил Антон.

Безымянный, ухмыльнувшись, погладил бороденку, а Вагонный свесившись вниз, к Антону, с улыбкой проговорил.

- Значит, тебе и открывать, раз стук слышишь.

- Это Она пришла, - вставил Безымянный, - Раскрасавица наша.

Антон все понял и быстро вскочил.

Дверь в тамбуре была закрыта, а с той стороны слышались уже почти нежные постукивания, мол, откройте, ну хватит уже, имейте совесть, время-то идет...

Антон дернул за ручку пару раз, щелкнул рычажком, потом собрался уже вернуться за помощью к Вагонному, но вспомнил про тот ключ, который вручили ему на сдачу.

Он поспешно вынул его и осмотрел.

Совершенно не железнодорожный, длинный, нескладный, сделанный вручную и никак не вписывающийся в алюминий и современную инженерную путейскую мысль. Но ключ вошел в фигурную замочную скважину, словно был создан именно под нее.

Антон, волнуясь, повернул ключ на один оборот и замок щелкнул, открываясь.

Антон замер над ручкой, не спеша ее дернуть вниз.

Если он что-либо понимал, то сейчас перед ним снова был выбор. Откроет он дверь - впустит сюда новую реальность, в которой с той девочкой в дальнем конце вагона обязательно что-то случится. И одновременно он получит возможность попросить за Жеку.

Не открывать, значит потерять слабую надежду что-то изменить. Открыть - сделать плохо другим.

Мило, очень мило.

Антон глубоко вздохнул. Он откроет дверь. Но не из-за себя. А потому что от его решения ничего не зависит. И не зависело. А все эти выборы - провокация, наглая, иезуитская провокация, мол, а слабо тебе поступиться принципами. Ради слезинки. Или право имеешь, тварь ты дрожащая?

Глупо и бессмысленно. Потому что ты делаешь правильный выбор, а зла не убывает. Слезинку все равно выдавят, без твоих распрекрасных усилий этому помешать. Хотя бы потому, что кому-то нужно проплакаться. А тебе нужно пережить боль и разочарование. Возможно, и для того, чтобы кто-то умелый поставил в соответствующей графе корявой лапой отметку: "Сдано". Или "Зачет". А потом дунул на черные блестящие чернила, заковывая их в нестираемую твердь, и удовлетворенно поместил твое личное дело в архив.

Антон с усилием надавил на ручку и потянул дверь на себя, впуская в тамбур ледяной холод.

Вошла девушка, стройная изумительно красивая высокая девушка с черными волосами и нежным взглядом, который обещал все.

Да, такое тоже бывает: смотришь в чужие глаза и видишь в них ответ, приязнь и обещание, что все это правда. Что именно, это - неважно, просто правда и все тут, правда без краев, предварительных условий и вопросов, хорошо ли ты сегодня вел, чтобы тебя посвящать в эту правду.

Девушка посмотрела на остолбеневшего Антона насмешливым взглядом, а потом прошла в вагон.

Антон двинулся вслед за ней, но дальше своего купе не пошел.

- Видал, - уважительно произнес Безымянный и добавил, - Просил?

- Нет еще.

- Правильно, - согласился Безымянный. - Не время. Назад пойдет, тогда. Имеешь право.

Вагонный со своей полки согласно и весело кивнул.

Антон беспокойно присел на свое место. Ему хотелось выглянуть в коридор, чтобы увидеть невесомую легкую походку незнакомки, но удерживало что-то такое непонятное и безямынное. Что не дотягивает до гордости, но при этом дает ясное понимание того, как нужно вести себя в незнакомом месте, чтобы не прослыть невежливым.

Он посмотрел на Вагонного и Безымянного, но те демонстративно смотрели куда угодно, только не на него и, похоже, никаких советов, указаний, пояснений давать не собирались.

А потом вдруг стих детский кашель и в вагоне словно посветлело. И через полминуты в их купе появилась девушка. Она вела за собой девочку, держа ее за руку заботливо и очень нежно.

Девочка молчала, но было заметно, что не от страха. А потому, что ей было приятно. Приятно, хорошо и даже чуточку любопытно.

Они прошли мимо Антона и скрылись в коридоре.

Антон оглянулся на Безымянного, на Вагонного, словил утвердительный кивок с верхней полки и рванул вослед паре.

Он нагнал пару уже в тамбуре.

- Простите, - выдавилось из Антона. - Можно с вами поговорить?

Они синхронно обернулись. Девочка еще крепче сжала руку своей ведомой и вопросительно посмотрела на нее. Девушка кивнула ей с улыбкой, оберегая и успокаивая. А потом посмотрела на Антона.

- О чем? - спросила она сладким, с придыханием голосом, заставившим Антона вздрогнуть.

Позовет такая за собой, подумалось ему, и сразу пойдешь. Без вопросов, отнекиваний и возражений, пойдешь как миленький, замирая от восторга.

- О всем остальном, - сказал он, удивляясь, тому, как быстро нашлись не банальные слова, - о том, что рвется сказать, но не находит выхода.

- Ладно, - согласилась девушка. - Поговорим.

И вновь тот бархатный, сводящий с ума голос.

- Идем, душа моя, - склонилась она к девочке и открыла дверь тамбура.

Оттуда полился свет, словно там был вовсе не другой вагон. Антон даже успел увидеть край луга чистейшей зелени и синее отфотошопенное небо. Оттуда повеяло теплом, сладким духом тропических трав, каких-то пряностей, теплого сладкого воздуха, повеяло натуральным счастьем. Антон едва удержался, чтобы не сделать шаг - то ли, чтобы получше рассмотреть, то ли, чтобы пойти вслед за ними.

Но дверь быстро захлопнулась, и он остался один, в жарком несвежем тяжелом воздухе.

Антон вернулся в первое купе и не нашел в нем прежних попутчиков. На второй полке напротив лежали три матраса, свернутых в виде рулетов, и никаких пронырливых пареньков между не ними не проглядывалось. А на боковой полке валялись серые мешки с бельем. Бесформенные угловатые мешки, в которых при всем желании невозможно углядеть человеческие формы. Он даже выглянул в коридор, чтобы проверить, тот ли вагон. Вагон был тот. В котором теперь бодрствовал только один Антон.

Антон поерзал, лег, снова сел, стал смотреть в черное окно, за которым ни черта не проглядывалось. Словно мир сколлапасировал в черную дыру, до состояния железнодорожного вагона. И вовне его - абсолютная черная пустота.

Глупость какая, подумалось Антону. Реальность такой не бывает. Хотя, тоже вопрос, что назвать реальностью, пришла другая мысль. Настоящую действительную реальность существующей Вселенной или тот беспорядок, который происходит в его мозгу, со всей этой железнодорожной чертовщиной. И не лежит ли он сейчас в холодной ночной траве в беспамятстве, а его мозг, его сознание активно и настойчиво подсовывает ему ощущения: визуальные, тактильные, обонятельные, то есть, дурит из всех сил.

Антон ущипнул себя, получил в ответ весь спектр болевых ощущений, след от ногтя на месте ущипа и не пришел ни к какому выводу. А какой может быть вывод после того, как ты узнал, что вокруг тебя имеются вещи, которые просто не должны существовать. Не могут, и все. Хотя бы и-за законов сохранения. Энергия, вещество не может появиться ниоткуда и в никуда исчезнуть. И все эти вокзалы, кассирши, голоса, домовые просто таки обязаны оставлять след в виде взаимодействий. Сила тяжести, поглощенное и испущенное излучение, фотоны, наконец. Или же все это присутствует, а только человеческий мозг избирательно отсеивает: тут видеть, тут не видеть, рано тебе. Или вообще, не заслужил. Может вокруг мир буквально фейерверкаит чудесами, а люди не видят из-за особенности восприятия.

Антон вздрогнул - он не заметил, как к нему подсела девушка. Черноволосая, с короткой стрижкой, причем волосы так и норовили наплевать на прическу и закрутиться, как им нравится. Глазастая. С фигурой, которая так и просила словосочетание 'ладно сбитая'. Не скроенная, а именно сбитая - с такой фигурой удобно и входить в избы, и останавливать, не говоря уж про поджигать...

Девушка усмехнулась.

- Извините, - поспешно сказал Антон. Он, кажется, заговорил вслух.

- Да, - кивнула девушка. - Так о чем ты собрался меня просить, а Антон?

Антон встрепенулся. Он невежливо уставился на незнакомку.

Нет, та была другая. И голос другой, и взгляд... И вообще, в этой не было завораживающей потусторонности, просто девушка, привлекательная, да, может, даже привлекательнее Жеки, обычная, в общем...

- Это... Вы? - неуверенно спросил Антон.

- Мы, - согласилась девушка. - Не знаю, что ты видишь, но отвечу утвердительно. Возможно, твое восприятие изменилось, и ты теперь видишь нечто другое, не то, что еще минуту назад.

- Не видите?- остолбенел Антон.

- Судя по твоим словам, ты наблюдаешь нечто антропоморфное, - произнесла девушка. - И считаешь, что разговариваешь с чем-то, подобным тебе?

- Разве это не так? - осторожно спросил Антон. - Ему не хотелось расстраивать незнакомку.

- Разумеется, нет. Ты говоришь с принципом. То есть, даже не говоришь, а думаешь, что говоришь. И твой мозг усердно выстраивает из знакомых, приятных и не очень образов то, что как ему кажется, соответствует моменту. На самом деле никакого общения нет, есть только прямое погружение в механизм настоящей реальности. В настоящий механизм настоящей реальности. А так как людям всегда было свойственно придавать человеческий облик всем странностям, которые им встречались - и боги, и демоны забавным образом копируют человека со всеми его вредностями и приятностями, то нет ничего удивительного в том, что ты сидишь именно в моем обществе.

- То есть, все, что я видел, все это...

- Не знаю, что ты видел.

- Ничего случившегося со мной не существует?

- Хочешь проверить? - осведомилась девушка. - Поскольку, как ты считаешь, приличные девушки не проявляют инициативу первые... странное, кстати, мнение, то я дотрагиваться до тебя не буду. Дотронься ты и убедись, что я полностью и совершенно реальна.

- Но мой мозг... - неуверенно произнес Антон. - Это он генерирует реальность?

- Он просто тупит, - сказал девушка. - Сказывается отсутствие инструментов для осознания сложных вещей. Одни домовые да девушки на уме.

- Понимаю, - вздохнул Антон. - Точнее, ничего не понимаю. Но теперь хоть я могу попросить о Жеке.

- И как ты себе это представляешь? - спросила девушка. - Вернуть все назад?

- Не знаю... а разве такое возможно?

- Значит, ты желаешь отмотать все назад, до момента, когда она, выбирая между очередным ухажером и новым очередным ухажером, ведь он такой интересный человек, причем, заметь, ты даже не присутствовал в списке, выберет именно тебя? А ради чего? Ради скандалов через два года? Ради холодного отстраненного взгляда и слов: 'Где я была, тебя совершенно не касается?' Ведь она никогда тебя и не любила.

- И я все это знал раньше? - задумчиво спросил сам себя Антон.

- Не уверена. Ты для нее был просто интересным эпизодом, который прожит, познан и может быть забыт окончательно. Как стакан с выпитом соком - кому интересен пустой стакан, когда содержимое уже в тебе.

- Невероятно. Ну допустим... допустим, что все это правда. Но разве возможно вернуться во времени назад?

- Тебя что больше интересует: можно ли вернуться во времени назад, или как вернуть Жеку?

- И то, и то. Не заговаривай меня, красивая девушка. Я думаю о Жеке. Я думаю, что она все же не такая...

- Ты думаешь, что именно такая. Помнишь, как она показывала тебе свои фотографии, и рассказывала про парня, который был от нее без ума, и все клеился и клеился? А она его отшивала и отшивала. В лучших стервозных традициях. Ты всегда был для нее небольшой отдушиной, эпизодом. И просто купился на эту псевдо близость. Хотя в глубине души сам осознавал, что она тобой забавляется, не более... Но тянулся и тянулся к ней.

- Тянулся и тянулся, - тихо повторил Антон. - Потому что ничего не смог с собой поделать.

- Это такой закон, - сказала девушка.

- Странно.

- Ничего странного нет.

- Я не о законе. Я о том, почему пришла не та, высокая, с бархатным голосом, а ты. Возможно, потому, что она бы не стала говорить о законах... А потом открыла бы дверь. Что это за место?

- Возможно потому, что при рассуждениях о законах и принципах твой мозг опирается на что-то менее трансцендентное, без аллюзий на инфернальность.

- Аллюзии, инфернальность... а ты мне нравишься.

Девушка пристально посмотрела на Антона, так что тот усомнился в своих мыслях насчет иллюзий и игр разума. Она выглядела настоящей, отдельной, не частью его подсознания.

- Что ты решил? - спросила девушка.

- Не знаю. Про какой закон ты говорила?

- Который заставляет страдать.

- Страданиями душа совершенствуется, - машинально пробормотал Антон.

- Главное, не переборщить с совершенствованием, - сказала девушка.

- А о чем я могу попросить? Есть какие-нибудь ограничения? Если бы я попросил быть вместе с Жекой, я бы вернулся в прошлое?

- В настоящее. Твое настоящее, в котором вы были бы вместе. Какое-то время, достаточное, чтобы избавиться от иллюзий на ее счет.

- Как это вообще возможно? Ветвящиеся вселенные? Миры вероятностей?

- В третьем веке нашей эры был такой святой Антоний, - стала рассказывать девушка. - Точнее, святым его сделали уже позже. Он тоже увлекался совершенствованием...

- Тоже?

- Не перебивай. В городе это ему сделать не удавалось и он удалился в пустыню. Сам понимаешь, где еще лучше это делать, как не в пустыне. После чего стал видеть разные странные вещи. Кроме него были и другие. Начинали самосовершенствоваться и тоже видели то, что обычные люди в своей жизни упорно не наблюдают. В основном получался не очень приятный опыт. Были исписаны горы трактатов, рассуждений, среди которых затесался один важный совет: когда начинаешь видеть всякую агрессивную гадость, спроси, как ее зовут.

- Знание имени, понимаю, - согласился Антон. - Еще древние египтяне считали, что настоящее имя должно быть скрыто, поскольку несет магический смысл...

- Египтяне, имя... Нет, не то. Потому что демоны, оборотни и летучие бандерлоги не могут лгать.

Антон вопросительно молчал.

- Странный вывод, - продолжила девушка, - Вот скажи, может лгать разумное существо, обладающее самостоятельной волей?

- М-м-м...

- Вот именно. А кто или даже что не может лгать, когда ты его спрашиваешь?

- М-м-м...

- Вот именно. Твое подсознание.

- Значит, все-таки подсознание...

- Ты удивительно недогадлив, - она нахмурилась, что сделало ее еще красивее. - Возможно, потому, что тебя больше занимает вопрос, какой размер у моей груди, второй с половиной или все-таки третий и это они так от лифчика приподняты или от природы.

- Глупости, - Антон подумал, что давным-давно не краснел, а вот сейчас, похоже, это случилось.

- Не подсознание. Точнее, не в такой формулировке. Четырехмерное сознание в трехмерном теле наблюдает все в урезанном трехмерном варианте.

- Как-как?

Девушка приподняла одну бровь.

- Сложно? - спросила она.

- Нет, мне нужно время, чтобы это переварить... Кроме того, я никак не могу свыкнуться с идеей, что сижу как бы перед компьютером, который сбрасывает мне информацию, а ты - всего лишь интерфейс к нему. Не просто очень красивая девушка, а некий механизм...

- И по большей части ты эту информацию не воспринимаешь. А пялишься на меня, как раньше на свою Жеку. Что снижает порог восприятия. Ладно, так и быть, приведу совсем уж простой пример. Вспомни эксперимент с фотонами. Когда одиночный фотон наблюдается то как частица, то как волна.

- Да. И?

- Типичная проблема наблюдателя. Когда есть два отверстия, два пути, два варианта. Ведь на самом деле там два фотона. Которые вы наблюдаете как один. Вселенная - набор вложенных трехмерных миров.

- Не могу поверить. А как же законы сохранения, ведь в нашем мире предметы из ничего не появляются, люди не исчезают внезапно и...

Антон замер.

- И появляются, и исчезают, и многое другое, - заверила его девушка. - Представь стопку двумерных листов в пачке бумаге. И ты, двумерный персонажик, находишься на одном из них. О каких законах сохранения ты говоришь? О трехмерных? Для каждого отдельного листа они сохраняются. А потом ты переходишь на другой лист. Не менее реальный, чем предыдущий. И получаешь новую историю, в которой вы с Жекой безумно несчастливая пара. Просто потому, что не созданы друг для друга.

Конечно, это примитивный пример, поскольку все листы пронизаны еще и четырехмерными законами, прошиты временем, желаниями, одновременностью, которая отпечатывается на листах совпадениями, невероятными случайностями. Все листы - часть более общего. Единой и странной Вселенной. Странной - это такая фигура речи.

- Да я уж понял. Что прошлое незачем оживлять и продлевать. Тогда что?

- Тогда настоящее и будущее. Почему бы подумать не о страданиях, которыми что-то там якобы совершенствуется, а о естественном счастье, которого много не бывает?

- А что, так можно было? - ответил Антон фразой из телевизора и хмыкнул. - Не представляю, как это будет.

- Ты уже представил во всех подробностях. Включая размер груди. Не так ли?

- Ты хочешь сказать...

- Что мне пора. Да и тебе тоже. У твоего компьютера, который тебе сбрасывал информацию, а ты не ловил, заканчивается заряд аккумулятора.

Девушка легко поднялась на ноги и махнула головой Антону, мол, чего расселся, давай, на выход.

Поезд останавливался, как только сейчас заметил Антон.

Девушка приложила палец ко рту и быстро пошла в тамбур. Там они встали у дальней двери. Чтобы не мешать заспанной и растрепанной проводнице, которая лихорадочно открывала вагонную дверь.

Холодный предутренний воздух ворвался в тамбур, выгнал ночную сонную одурь. Очень быстро в вагон поднялись врачи в белых халатах, проводница что-то лепетала, появились какие-то сонные люди в майках, подняли носилки, началась негромкая беспокойная суета, а потом пронесли закрытое небрежно накинутой простыней маленькое тельце девочки. Кто-то поддерживал и помогал спуститься безутешной заплаканной женщине, затем передавали чемоданы.

- Пошли и мы, - тихонько сказала девушка и они с Антоном вышли из вагона. На полустанок без имени, на котором в сером рассвете угадывался белый силуэт скорой помощи.

- Я видел, как они уходили, - негромко произнес Антон. - В другой лист? В другую историю?

- Твой вагон - через один, - сказала девушка, поеживаясь от утренней свежести, -Вот туда.

- И не на всякие вопросы нужно отвечать, - добавила она через секунду.

Затем махнула Антону очень по приятельски рукой и пошла по перрону прочь. В серый сумрак едва зарождавшегося утра.

Антон смотрел ей вслед долгих пару минут, а потом рванул к своему вагону. Влез под недовольный взгляд проводницы в уже отъезжавший поезд, прошел в вагон, а потом остановился пораженный. Это был тот самый поезд, в котором он ехал с самого начала. С его вещами и челночницей. И проводница была той же самой, модель с пониженной вредностью.

Он едва не бегом домчался до своего купе и отворил дверцу. Да, челночница лежала на нижней полке и безмятежно спала. Спал и сосед напротив. Более того, за время его отсутствия четвертую полку заняли.

Антон взобрался на свое место, заметив попутно, что его руки заметно дрожат, взбил подушку, но ложиться не стал - все равно уже не заснет, - а просто сел, приподняв колени и прислонившись к стене.

На соседней полке зашевелились. Потом пассажир повернулся, откинул простыню, посмотрел в серое затуманенное окно, потянулся к часам.

- Только одежда другая, - думал потрясенный Антон, не в силах отвести глаз от девушки, что была напротив.

Та заметила его взгляд, чуть смутилась, затем улыбнулась.

- Привет, - тихо сказала она.

- Привет.

Девушка села на полку, как это сделал Антон. Достала воды, отпила. Затем посмотрела на Антона, который не отводил от нее взгляда.

- У меня странное чувство, что мы с тобой... простите, с вами, где-то уже встречались. Я поэтому и сказала 'Привет', когда тебя увидела. Как знакомому. Необычно, правда?

- Ничего необычного.

Девушка улыбнулась.

- Скажи, а ты веришь в счастье? - спросил Антон, думая о будущем, которое теперь просто таки обязано быть счастливым.